Дмитрий Матяш 
Изоляция

авторский текст
«Изоляция»: АСТ; М.; 2014
ISBN 978-5-17-079946-6
Аннотация

Смертельный вирус ударил внезапно. В считаные дни рухнула привычная жизнь, исчезли правительства, распались государства, наступил хаос. Вся Восточная Европа превратилась в кладбище. 
Но умерли не все. 
И те, кто выжил, позавидовали мертвым. 
Власть захватили бывшие уголовники. Бандиты и отморозки надели черную форму и стали - Хозяевами. А все остальные превратились в "тягачей", бесправных рабов, тянущих срок в одной огромной Зоне. 
"Тягач" Глеб Салманов оказался в непростой ситуации: заклятый враг спас ему жизнь. А взамен попросил выполнить одно деликатное поручение. И Салман, как его теперь называют, согласился. Тогда он еще не знал, что этот путь будет опасен и непредсказуем, устлан стреляными гильзами и пропитан кровью, а за каждым углом, затаившись, его будет поджидать очередная смертельная угроза...

Дмитрий Матяш
Изоляция

Глава 0 

Из интервью доктора Джона Уилл–Марша, члена экспертной комиссии Центра эпидемиологического надзора за контагиозными геморрагическими лихорадками, для британского национального телевидения в рамках ТВ–проекта «All World Around».
Запись от 10 июня 2013 года.
—  …Вы не ответили насчет смертности, доктор. Правда ли, что в Украине умерло 75% людей, заболевших на протяжении февраля–мая сего года?
— Это данные, обнародованные обществом Красного Креста. Подтверждения этому из компетентных органов здравоохранения пока что не было. Из‑за политической нестабильности в стране и действий местных властей, ограничивающих полномочия наших миссий, мы можем владеть информацией относительно некоторых регионов и делать выводы из частных наблюдений.
— И..?
— Смертность и численность инфицированных, на наш взгляд, однозначно в несколько раз выше, чем об этом заявляют здравоохранительные органы на официальном уровне. По мнению членов возглавляемой мной исследовательской группы, ситуация давно вышла из‑под контроля. Те данные, что звучат из уст медицинских работников в Украине, можно смело удваивать. Да, это так.
— Так есть ли решение проблемы?
— Насколько мне известно, на данном этапе переговоров между странами–партнерами СНГ решается вопрос относительно проведения массовой эвакуации граждан Украины, у которых будет выявлена отрицательная реакция. По–моему, на роль принимающей стороны вызвалась только Россия и, частично, Белоруссия.
— Вы считаете, что эвакуации в качестве превентивной меры будет достаточно, чтобы остановить распространение эпидемии? Насколько мы осведомлены, большинство членов комиссии посчитали ваше предложение о применении к Украине статуса карантинной зоны неоправданно жестоким. Это так?
— Увы, не все могут осознать необратимости последствий, которые может повлечь промедление. В отличии от «большинства ", я был там и видел происходящее собственными глазами. Самой лишь эвакуации для страны, в которой десятки тысяч умерших остаются лежать просто на улице и тем самым продолжают выполнять для микробов роль улья, будет недостаточно! Если людей и эвакуируют, то примерно десять миллионов трупов в парках и пустых больницах никуда не денутся. Они будут источником поддержания жизнеобеспечения вируса до полной утраты человеческим организмом пищевой содержательности. А это годы и даже десятилетия. Украину для начала нужно всецело изолировать. Границы, пути — все закрыть, расширить приграничные зоны, усилить рубежи вплоть до контроля каждого метра смежной земли. Вирус не должен вырваться наружу! Да, я отдаю себе отчет в том, что это может казаться несколько жестоким, но, поверьте, чтобы спасти Европу, нужно пойти на такую крайность и временно оградить Украину «высоким забором». Иного способа нет.
— Доктор Уилл–Марш, если мне не изменяет память, премьер–министр России на Евросаммите ООН, заявил, что Россия сможет принять не более двадцати миллионов украинских беженцев, упомянув, что и это количество есть критичным, а потому может быть пересмотрено в сторону снижения. Белорусские власти готовы принять не больше двух миллионов человек. Математика тут проста, население Украины до пандемии составляло сорок пять миллионов человек. Таким образом, те люди, которые не попадут под эвакуацию, будут оставлены в зоне карантина на произвол судьбы. А это даже по грубым подсчетам не менее десяти–пятнадцати миллионов человек. Что будет с ними?
— На самом деле их будет меньше. Гораздо меньше…
— Вы имеете ввиду, что до окончания эвакуации «африканцем» заразятся еще много людей? Что же тогда делать тем, что останутся в изоляции, имея невосприимчивость к вирусу? Будет ли у них надежда на то, что их оттуда заберут?
Минутная пауза.
— Надежда? — пауза. — Я не знаю… Все, что я могу сказать, это… Храни их там Господь…

Глава 1. Предатель 

23 октября 2016 г. 16.30 
3 года 4 месяца после эвакуации 
Ненавижу я этот переходной период. Когда и осень уже не как осень, и до зимы еще путный кусок дотянуть надо. На часах только половина пятого, а на дворе уже как в мешке. Сизо, облачно, туманно. Дождь моросит слишком мелко, бесполезно как‑то, только сон нагоняет. Уж, врезал бы, как умеет, чтоб ручьи вдоль тротуара в прыжок не одолеть, так нет же — тошнит, что сквозь тройное сито просеивает. Впрочем, чего это я разворчался, как метеозависимый старичина? Ничего ведь необычного. Все как всегда в этот гадкий сезон перевалившей за экватор осени. Когда еще не докучают затяжные ливни и не заботят утренние заморозки, но уже в прошлом теплые октябрськие деньки, а с ними и улицы в желто–оранжевом пожаре.
Такая погода не портит планы. Она, как говорится, так и шепчет. Прямо на ухо: идеально подходящее время, чтоб нажраться водки и приставить себе ствол к виску. Дерзай.
— Подождешь… — лениво отвечаю ей.
Я обкурил себя сигаретным дымом подобно племенному шаману, пока увлеченно складывал обратно разобранный АКСу. С сигаретами был напряг, но кислая погода вгоняла в какую‑то совершенно несвойственную мне депрессию. Таки старею, наверное. Курево от этого всего спасало кое‑как, дым дарил лишь кратковременное ощущение действительности. Пока никотин поступал в мозг — мне думалось. Если нет — я сваливался в пучину воспоминаний, нереализованных планов и ошибок, которые пришлось допустить ранее. Хуже этого могла бы быть разве болезнь Альцгеймера.
В дверь внизу постучали. Неназойливо, тихо, будто боясь потревожить сон хозяина.
Если б.
Если б интенсивность или громкость стука определяли намерения пришедшего. Появление всякого человека на пороге — сам по себе плохой признак. Времена, когда кто‑то к кому‑то ходил в гости на чай, канули в Лету.
Не выпуская из зубов сигарету, беру за ремень собранный «укорот», спускаюсь. Гадаю, кто бы мог быть: для «догов» слишком мягко стучали, и они сначала пробуют за ручку, а потом стучат; для соседа — Васи–чеченца, слишком тихо. Тот уж как долбит, так все в округе знают, что он сигарету стрельнуть пришел. Глухой он, да еще и контуженный слегка. Так что… попрошайки разве, они часто тут сквозят. Тихо, абы не подвели половицы, подхожу к окну гостиной, выглядываю. Стоят на пороге трое, шеи втянули, на ногах переминаются, бошками по сторонам вертят. Один седой и тощий, как глист, лет пятидесяти, двое остальных помоложе. Все трое тягачи, как и я. С тем, что ближе остальных к двери, знаком. Было дело пару раз вместе вскрывали квартиры, взяток делили поровну, претензий не было.
— Кто? — на всякий случай.
— Ряба, — отвечает тот, которого я знал. — Свои, Салман, открывай.
Свои… Клацнув замком, открываю. Сначала в щель осматриваю лица, потом скольжу по одежке — на предмет спрятанных за пазухой огненных палок. У седого сбоку как‑то нахлобучилось. Как пить дать обрез под пафой. Но не для меня заготовлен, это понятно. Не для того пришли, да и достанет он пока обрез свой, я их всех троих к предкам отправлю. Автомат с намеком ставлю на пол, у двери, и выхожу на порог. Они понимают — внутрь я их приглашать не собираюсь, не принято нонче чужих под кров пускать. Даже если среди них один «свой».
Без рукопожатий и прочих церемоний становлюсь под козырьком.
— И чего на вечер глядя? — обращаюсь к криво подстриженному старой ручной армейской машинкой, Рябе — парню лет двадцати пяти, с вечно настороженным лицом и отчего‑то разными по величине и степени выпуклости глазами. Такая уж у него особенность — чем больше Ряба нервничает, тем явственнее у него сужается левый глаз и выкатывается правый, как пушка в галеоне. А коль уж он спорил о чем, так и вовсе одним глазом видеть начинал, и бровь одна вниз, а другая не на средину лба едва ли. Короче, кого как подернуло на нервной почве.
— Салман, тут это, дело есть, — он стал напротив и заговорил почти шепотом. — По старому знакомству предложить решил. Мы тут вот о чем соображаем. Зима впереди, не хочется как в прошлом году, снег жрать. Решать чой‑то надо. А?
— Че за дело? — спрашиваю не особо заинтересованно, выпустив дым вниз.
— Думаем ночью на «Урожай»* (*Название рынка в Виннице) наскочить. Не хочешь влиться в ряды каперов? — натянуто усмехнулся. — Благородное дело, хули.
С какого тут хера благородство? — думаю, но вслух вопрос не задаю.
Он сразу пошел ва–банк, и мы оба это понимали. Откажусь если, стану нежелательным свидетелем их планца. А, понимаете ли, это не бизнес–план открытия пельменной. Тут другие расклады, посвящать в которые посторонних в наше время… ну по меньшей мере рискованно. Мы же с ним не друзья, так, коллеги по цеху, как и другие десять–пятнадцать тысяч коллег по всей Виннице. А другой такой «коллега» запросто дубинкой тебе башку раскроит, подождав пока ты с «дела» вернешься. И ни один нерв на его роже не дрогнет. Ряба же отлично обо всем этом знает, мысленно все варианты просчитывает, по вытаращенному глазу вижу.
— Взяток будет, гарантия. Вона Демьяныч, — подкупая меня дальше, кивнул Ряба на седого, — вчера разгружать помогал, мешков двадцать, говорит, селяне муки притаранили. — Седой из‑за спины Рябы подтверждающе кивнул, вроде бы незаметно поправил прикладом упирающийся в подмышку обрез. — Я сам слыхал, два к одному на горючку менять будут. Или на рожок пятаков. Озверели вообще, Салман. Завтра барыжить начнут. А нам бы хоть по мешочку на рыло, уже было бы спокойнее, на зиму глядя.
Подтянулся третий, с обритой наголо, как и у меня, башкой. Только брить он начал недавно — проплешину‑то не спрячешь. Сразу заметно, опыта маловато и лезвия тупые. Вона борозды какие на черепушке оставил. Неумелый ежели, лучше ножницами стриги, а то занесешь хрень этими порезами — в больницу же не побежишь, верно? Я‑то с десяти лет лезвием по башке скоблю, без зеркала справляюсь.
Встал он рядом с Рябой. Куртки на плечах одинаково мокрые, на лицах лоснятся мелкие дождевые капельки.
— Охрану там на ночь оставляют два–три рыла, пацанву в основном, — сказал. — Из рекрутов, один калаш на всех. Тема одна: сивухи нахлебаются или травы пару колпаков выдуют, всю ночь на гитаре бренчат и анекдоты травят. А я лаз в павильон знаю, до буйства водителем на одного частника работал, каждый день товар развозил. Проведу без проблем.
— Соглашайся, Салманыч, без шума пацанов приложим, по тючку на тележки бросим и по тихой отчалим, — не спуская с меня неодинаковых глаз, снова принялся убеждать Ряба. — А там — молчим шо партизаны. И не особо лепешками увлекаемся, чтоб не пронюхали. Так чо, Глеб, ты с нами?
Рябцев шмыгнул носом, потер шею. Нервничал. Если его инициатива по вовлечению меня в «ряды каперов» провалится, этим двоим, — если они не совсем глупы, — придется отказаться от идеи, абы не рисковать. Рябу они тогда, не исключено, поставят в одну не очень удобную позу и продемонстрируют, что инициатива зачастую проделывает с инициатором.
— Ну, если все так лихо, как вы раскладываете, — говорю, выбросив окурок, — то на кой я вам вообще там нужен? Соображать на троих легче.
— Дык это, — Ряба снова шмыгнул носом, похоже, был готов к такому вопросу, — ты же ровный пацан, Салманыч. Проверенный. Мы с тобой не одну хату чистили, в нормалях всегда расходились. Чего б мне не предложить тебе тему? Да и «калаш» у тя есть. На всякий случай сгодился бы.
Ага, ну ясно теперича откуда ветер. Наличие автомата все же играет первую скрипку.
— Так и вы не с вилами, — киваю на Демьяныча, видимо, не особо рассчитывавшего скрыть от меня обрез.
— А–а, — повел подбородком Ряба, поморщился, — нашел мне волыну. У меня вон тоже за поясом «макар». Толку с него, если маслин нет. Тут на прошлой неделе заруба с догами была, выпалил все, что было.
— И у меня последний заряд, — объяснил Демьяныч, покосившись на оттопыренный подол своей фуфайки.
— Хм. Так что же это вы, мужики, на дело с одним патроном собрались? — устало и вродь незаинтересованно я. — Не продуманно как‑то. Если этот «всякий случай» наступит, то и мой «калаш» особо не поможет. У меня, Ряба, тоже не арсенал под кроватью; хорошо, если полрожка наскребется. А это сам знаешь, пыль для серьезного замеса.
— Да какого серьезного замеса? — немного громче, чем раньше, заговорил лысый проводник. — Говорю — два салабона на один калаш. Нагрузить толково, и тот отдадут.
— Неправильная у тебя математика, водила, — говорю уверенно, как человек, который имеет кой–какой опыт в совершении наскоков. — Не знаю, как ты считаешь, но один калаш на двоих ни хрена не равноценен одному патрону на троих. Если, как ты сказал, они там водку жрут, то докидывай им бонус на смелость. Стрелять будут без разбору, не дожидаясь пока ты их нагрузишь.
— Ну так что, не участвуешь? — нетерпеливо бросил он. — Базарь конкретнее, да–да, нет–нет, к чему растягивать сопли? Мы что, «псячью» базу тебе брать предлагаем?
— Эй, давай‑ка потише, ладно? — Ряба повернулся к нему, выбросил руку — словно шлагбаум перед грудью опустил. — Он еще не решил. Правда, Глебушек? Не нужно принимать необдуманных решений…
— Послушай, — спокойно, но с нажимом обращаюсь я к бритоголовому «брату», — ты если мозгами обижен, то не свети об этом так ярко, лады? Только за то, что ты тут хавальник свой раскрываешь, тебя уже грохнуть надо. Какое с тобой, на хер, дело?
— Чо–о? — сновно словивший подачу в нос, водила на шаг отступил, грудь выкатил, плечи по–пацанячьи назад отвел. — Ну так, давай, валяй! Стреляй, ля, крутой такой! Ряба, чо за дела, нах?
— Хватит! — став между нами, рявкнул Демьяныч. — Чего вы как с цепи оба?! Успеете еще.
Не знаю чего он так решил, но я не был как с цепи. Если честно, меня этот водила своим «чисто рулезным» выдрачиванием слов ни за один нерв не зацепил. А будь мы где в другом месте, я б ему реально башку отстрелил, и все дела. Какой из него мне подельник, если он ведет себя как конченая психичка?
— Реально, успокойтесь, мужики, — ошарашено замотал головой в обе стороны как заевшая китайская игрушка, ставший вовсе одноглазым Рябцев. — Салманов, ну ты тоже хорош. Пойми пацана, мы же все на нервах, блин. Ты хоть бы намекнул, заинтересовала тя тема или нет? Сложно, что ли? Что б мы поняли, как нам дальше решать?
— Подумать надо, — отвечаю, когда напряжение стихает и водила перестает сверлить меня своими одичалыми глазами. — Будете идти, заглянь, я тебе шепну, чо решил.
— Э–э, господин Салманов, — как можно тактичнее вступил Демьяныч, — так вообще‑то не принято. Нам нужно знать заранее, рассчитывать на вас или нет…
— Я знаю, как принято, бать. Но если я вам нужен, то придется смириться. А нет — проворачивайте сами. Не мандражуйте, не стучал и не буду. И долю за молчок просить тоже. А сейчас дайте‑ка мне с Рябой потереть.
Поправив обрез под рукой, Демьяныч сердито вздохнул, но смирился. Бросил напоследок в меня сердитым, недоверчивым взглядом и зашуршал по гравиевой дорожке к калитке. Водила пошел впереди него, и не дожидаясь Рябы, поволокся вверх по улице. Обиженный.
— Кто такой этот старик? — спрашиваю, когда тот закрывает за собой калитку.
— Да нормальный мужик Демьяныч. Гарантия. До буйства преподом был в университете, че‑то там по физике умничал, — обрадованный, что я не стал задавать ему вопрос какого черта он приволокся ко мне с этой бражкой, охотно ответил Ряба. — Я с ним уже был в деле. Старичок еще тот. Охотник, а по молодости в армейке "сверчком" восемь лет.
— А свелся ты с ним где?
— Да это… — «свой» немного замялся. — Летом еще в «Неваде» у Калмыка брагу пили, за жизнь болтали, так и познакомились… Потом пару дел кой–каких двинули. Вообще я думал, ты о водиле спросишь, эк не заладили вы.
— О водиле? Да чего о нем спрашивать, все ясно там. Подтянул себе Сусанина, это в твоем стиле. А старик этот, у него еще кто‑то есть?
Ряба задумался.
— Кто‑то из родных остался, сын или дочь, вроде бы даже внуки есть. Если честно, не особо этим вопросом задавался. А чем он так тебя заинтересовал‑то вдруг?
— Да хрен его знает, — веду плечом, — привык знать, с кем дело имею. Ладно, зайдешь если не передумаешь.
Выпроводив Рябу, я возвращаюсь в дом и какое‑то время стою, опершись спиной на стену. Обдумывать тут по большому счету нечего. Не замуж предлагали, а я не манерная девица. Ждать от совместного «дела» с Рябой западла, конечно, можно (а от кого тут нельзя?), но картинку вроде той, что мы уносим четыре мешка муки, а потом эти трое тычут в меня стволами и требуют отдать свой взяток, я уже просмотрел. На такой сценарий им рассчитывать не придется. Ряба отлично знает, что я сам из той категории тягачей, которые могут приставить напарнику к горлу срез ствола по завершению дельца, а поэтому вряд ли рискнет продинамить меня тем же способом. О себе пускай лучше позаботятся. Ведь наверняка эти двое расспрашивали обо мне, прежде чем заявиться сюда. Стало быть, знают, что водить со мной темные игры не следует. По крайней мере, уж точно не в таком составе.
В любом случае, если водила окажется прав, и охрану рынка будет осуществлять пара обдолбленых несмышленышей, можно будет рискнуть. Если же нет — удачи, Ряба, я съеду.
Отлепившись от стены, я подошел к круто завернутой винтовой лестнице, коей бывший хозяин соединил два этажа узкого, как кирпич, и непросторного, но зато (что очень практично в наше время) двухэтажного дома. Под лестницей находился чулан. Квадратную ляду я перетянул цепью и повесил тяжелый амбарный замок. Защита? Да какая там защита? От воришки не шибко опытного. Чтоб помучился перед тем, как от злости на уголек изойти.
В чулане‑то пусто.
Правило номер два: не держи все запасы в одном месте. Я это правило из жизни вытянул, когда пару раз истекая кровью, едва дотаскивал до дома небогатый взяток, а на следующий день, пока к лекарю на три квартала выше живущему, наведывался, от взятка шиш оставался. Тягачи они и в Африке тягачи. Сопрут у другого тягача и глазом не моргнут. Посему с каждым разом, что тянешь что‑нибудь ценное, мимовольно становишься хитрее и изобретательней. Все, что у меня есть на кухне, это затверделая лепешка, отдаленно напоминающая лаваш, по полкружки чая и сахара, пшенки где‑то на две тарелки и с десяток поросших картошин. Запас примерно на неделю. Закончится, сымитирую поход в магазин за продуктами, у меня еще кое‑что лежит в схронах на разных точках Вишенки*. (*микрорайон в Ленинском районе Винницы) В местах, где точно не шастают тягачи, вычеркнувшие целый ряд сооружений как не располагающих ничем полезным для выживания в условиях изоляции. Например, в здании районного управления пенсионного фонда, где кроме ненужных бумажек, на глаза попадают лишь ряды бесполезной оргтехники.
Но вот, стоя у обманки с амбарным замком, в который раз пытаюсь вспомнить — в каком именно схроне у меня припасен мешок муки? И прихожу к однозначному выводу: мука мне нужна. Тут вопрос в другом.
С одной стороны Рябцев был прав, зима — не тетка. Это в позапрошлом году, сразу по окончанию эвакуации, когда мы еще не считали себя брошенными на произвол, обошлось еще так–сяк. Даже «доги», помню, самым бедовым крупу и сахар с охраняемых складов раздавали. Пайки, правда, кошке на лизок, но все‑таки. А вот уже прошлой зимой пришлось нам тут всем несладко. Знаете ли, мало кто оказался готов к подобного рода трудностям, ведь большая часть квартир, которые оставались единственным источником добычи, к середине января уже были вычищены до последней хлебной крохи. За нетронутые двери в высотках люди убивали друг друга. Женщины, девушки, подростки все как‑то водночасье стали мало отличаться от зверья. Мало кто до этого видел, на что способен отец семейства, у которого уцелели дети. И мало кто догадывался, какую грань преступит мать умирающего от голода ребенка.
Мешок муки в этом свете — естественно, не гарантия благополучного зимовья, но в качестве небольшой дозы успокоительного для вечно озабоченной души все же годился.
С другой же стороны были «псяры», они же «доги$1 — некогда военное формирование, которое со времен введения так и не отмененного чрезвычайного положения, пережило несколько этапов прежде чем стать, каким мы его знаем сегодня.
Подчинение — самый кондовый и закоренелый аз военной службы, без которого, казалось, не может существовать армия, закончилось в самом начале. Как только «африканец» добрался до солдатских казарм, так и закончилось. Почему‑то ранее считалось, что наша армия в критических ситуациях способна к потере самоорганизации и дисциплины. Ничего подобного. Наша армия в критических ситуациях не теряет самоорганизации — она теряется сама. Ее не стало настолько быстро, насколько быстро ее не стало бы если б на Украину сбросили десяток ядерных бомб пятью мегатоннами мощностью. На службе остались лишь самоотверженные уники, которые даже в разгар пандемии не отказались от своего призвания. Они — выходцы советской армейской школы, подлинные командиры частей, начальники штабов, помнящие о чести мундира комбаты решились удерживать на себе стержень армии. Они отправляли семьи с детьми, вывозили их секретными каналами за границу, а сами оставались у командных пультов только потому, что не могли поступить иначе.
Правда, если б только знали, ради чего оставались…
Затем был приказ главнокомандующего Вооруженных сил номер пятьсот десять. О мобилизации сил всех родов войск, переводу их под оперативное командование штаба внутренних войск и расположения гарнизонов в областных центрах Украины. Для, разумеется, поддержания усиленного порядка в городах и недопущения нанесения урона государственному имуществу и имуществу граждан.
Предполагалось, что вводить будет не кого — личный состав‑то по домам разбежался, дезертировал, как сказал Пуля из небезызвестного «ДМБ», на хрен. Менее десяти процентов от общего числа осталось. Ан–нет. На громко объявленный призыв вливаться добровольцами, неожиданно народец, из живучих кто, потянулся с охотой. Выбирать у командиров особо возможности не было. Ситуация требовала немедленного и довольно жесткого вмешательства. Поэтому и сброд всякий, беспризорников, и шпану, кому уже стукнуло восемнадцать или еще нет — всех принимали. Косоглазых, плоскостопых. А еще криминальный элемент, быстро просекший выгоду в армейской крыше, в ряды военнослужащих записывали. Не знали еще тогда военные как этот весь винегрет заиграет, когда уставные понятия, а позже и сама армейская иерархия, станет для сброда обузой. А пока что быстрый КМБ, обучение пользования оружием, некоторым тактическим действиям, самым необходимым командам, и в строй. На войне воевать научитесь, как говорили древние.
Потом и разбредшаяся по домам солдатня, похоронив родных и с неделю покуковав в пустых домашних стенах, возвращалась к местам несения службы. Быстро поняли, что тягачевский хлеб гораздо тяжче, чем «дожий». Взламывать квартиры, рискуя принять горсть свинца от хозяина, или лазать по подвалам, рискуя быть там же ограбленным и зарезанным другим тягачом, гораздо сложнее, чем тянуть службу и не заботиться во что одеться и где раздобыть себе хавку.
Командование с Киева постепенно перестало запрашивать доклады и отдавать приказы. Со временем рации умолкли вовсе, из департамента прекратили поступать телефонограммы. Командированные в Киев возвращались ни с чем — столица к тому времени напоминала Бейрут в середине девяностых.
Тогда вояки и деформировались. Осознали, что при оружии, достаточном количестве боезапасов и наличии под боком складов с провиантом, они есть хозяевами положения. Все ведь прекрасно понимали, что поскольку «африканец» неприхотлив и отлично себя чувствует в мертвых тканях, статус карантинной зоны с Украины будет снят только когда произойдет полная гумификация умерших тридцати миллионов восьмидесяти тысяч человек, лишь треть из которых была по–человечески похоронена. Тобишь лет через тридцать–сорок или все полстолетия. А до того времени — гуляй душа по просторам наибольшего европейского государства, и ни в чем себе не отказывай.
С тех пор мы живем с ними дружно. Мы — тягачи, как нас с презрением прозвали вояки. И они — «доги», как кто‑то умело сократил название департамента охраны государственного имущества и общественного порядка — богадельню, сформированную на месте комитета по ЧП. Бывает, сжигаем друга во взаимной ненависти. Бывает, расходимся мирно. Как повезет, общего алгоритма поведения нет. Если им поднасрет кто, могут из Т-72 фугасом по всей высотке вальнуть или же взять тихо, а казнить прилюдно. Не мудрствуя лукаво, на фонарных столбах вешают. Вдоль центральной Соборной по обе стороны на клев воронам с добрую сотню оставлено. И тягачи там, и непокорные, и предатели — свои, чтоб чужие дважды думали. Так и авторитет себе нарабатывают господа «псяры» и на боеприпасах экономят. Глядишь, и правительством себя скоро объявят. А чего бы и нет? Ряды «мяса» постоянно пополняются, на призыв вливаться вон уже и тягачи волонтерами потянулись, которым голодная свобода наоскомила и перловки армейской дважды в день захотелось. Так что, кто знает?
Вот и селян теперь крышуют — выживших, кто на деревнях остался. По Виннице они не шастают, боятся, да и смыслу нет. Мы же к ним за милое дело. Вон после прошлой зимы много таких нашлось, которые поняли, что в деревне спасение. Кто как понял, конечно: одни запасались лопатами–мотыгами для обработки полей и оседали в пустых избах где‑то в сельских глубинках, а другие мародерствовали. Выгребали все, что в погребах находилось. Грешен, и сам было хотел под общий шумок у бабуль запасы проредить, да поздно оказалось. Добрые «доги» подоспели и лавочку для шустрых областных тягачей прикрыли. Недолгое совещание между их руководством и кем постарше из сельской общины, и вот, «дожьи» патрули в деревнях, оберегают от лютых городских тягачей, конвоируют доставку к Винницким рынкам муки, овощей и прочего добра. Взамен‑то почти ничего — армию довольствием снабжать. Человек тысячи две с половиной — три. Но селянам не выбирать, для контраргументов патроны нужны и сила живая. А где она, сила‑то эта? Да и, подумать хорошенько если, выгода в таком союзе все‑таки была на виду. Поскольку если не «доги» то кто‑то другой, да хоть тягачи те же, что муравьи — но селян подмяли бы под себя, это как пить дать. Не отпустят куш, слишком уж хорошо чувствуешь себя, держа в кармане ключи от доверху набитого ржаной крупчаткой лабаза. Только вот лучше ли было бы им под чьим‑то другим началом — вопрос, на который большинство селян отрицательно качают головой. Пускай уж лучше будут «доги»…
Восстановление рынков, как мест систематического скопления менял, кстати, тоже дело рук «догов». Налицо обоюдная выгода: под контролем вояк людям спокойнее производить чейндж, они знают, что никто на рынке не попытается отобрать товар силой или кинуть, поскольку за это могут наказать, а вояки видят, чем барыжат люди и имеют за это свой процент. Оружие, боеприпасы.
Сам я туда не хожу, что мне там делать? Криминальному элементу, привыкшему самому искать все, что нужно или отбирать вместо того чтобы менять?
Поэтому места вроде «Урожая» я обходил стороной: днем там слишком людно (разумеется, «слишком» употреблен в привязке к новым условиям бытия), а ночью — потому как рыночная площадь по сути есть широким и открытым местом, где под полною луной все видно как на ладони. Так что бродят там разве только незатейливые додики, легко становясь развлечением для других тягачей или весельчаков «догов».
Жаль, Призрак не пришел. Блин, вот в чем злокозненная жизненная закономерность: только тебе от него что‑то позарез нужно, он никогда не появится. Днем с огнем не сыщешь. Странный он вообще человек. Чем‑то напоминал небезызвестного доктора из «Параграфа 78$1 — неюморного, на грузах вечно, но зато знающего то, чего не знаем мы, простые смертные. Я его ждал, надеялся, авось решит навестить старину Салмана, но он не пришел. Вместо него около двух часов ночи пришел Ряба, постучал так же неуверенно.
Когда я вышел, даже показалось, что он удивился этому.
— Ты… с нами? — спросил так, словно я собрался идти неприглашенным на вечеринку.
— Нет, моджахед хренов, это вы со мной. Банда в прежнем составе?
— Угу, — невесело кивнул Ряба.
Я поправляю ремень закинутого за спину, спрятанного под армейским бушлатом, автомата. Подхватываю складную тележку, — как ее у нас называют, «кравчучку», — незаменимую подругу последних лет, и двигаю с Рябой к выходу со двора. По привычке оглядываю окна своего дома, в который раз благодаря прежнего хозяина, что поставил решетки даже на втором этаже.
Тележки у всех троих уже за плечами — атрибутика практичности современного выживальщика распространяется быстро. Расчетливость изживает стиль и удобство. Закидываю ее и сам, как рюкзак, за спину, ощущаю типичный конфликт с автоматом, отдающим свое недовольство неприятными толчками по спине. Помирятся через километр, привычное дело.
— Я рад, что вы решились, — скупо улыбнулся Демьяныч, когда мы вышли на тротуар.
— Да бросьте, а то растаю еще, — отвечаю без улыбки. Пересекаюсь с влажными глазами водилы. Ох, и взгляд! Убил бы, если б мог. Ну ничего, милок, перетерпишь. — С оружием ситуация прежняя? — поворачиваюсь к старику.
— Да были б рады, если б изменилось что.
— Нал–летчики, блин, — шепотом процеживаю сквозь зубы. — Из своих знает кто, на какое дело идете? — спрашиваю у всех, особенно у физика, ожидая услышать единогласный ответ.
Тут надо понимать, что матерый тягач никогда не расскажет жене, откуда взяток или куда за ним идти собрался. Эти пару лет жизни в изоляции нас, мужиков, много чему научили. Женщины — они ведь в большинстве своем не особо понимают ценности умения держать язык за зубами. Привыкли делиться бедами с другими, себе подобными, хвастать, жаловаться, побиваться, заодно и расспрашивать, что там да как. А другие привыкли все перед сном рассказывать обо всем мужу: с кем виделась, о чем узнала. Упрекнуть, мол, вот дескать какой у нее мужик — настоящий добытчик! А намотавший на ус муж, не исключено, назавтра к «догам» подастся, стуканет и получит своих законных пару килограмм пшеницы. Или же вовсе соберет дружков и вечерком навестит фартового тягача вместе с его болтливой женой. Такое сплошь и рядом было. Сам знаю, поэтому и надеюсь, что мои новоиспеченные соучастники перед уходом не осчастливили тех, кто у них там остался, скорой возможностью заиметь муки.
Ответ, как и полагалось, у двоих был отрицателен. Только водила, поворачиваясь, многозначно протянул: «Я один».
Ладно. Двигаемся.
Мой дом стоял почти что в самом конце улицы, названной в честь известнейшего винницкого хирурга. Того самого Николая Ивановича Пирогова, который еще в прошлом веке создал рецептуру чудо–бальзама. Что в нем, кстати, по сей день плещется вождь пролетариата. Как и сам Пирогов в своей усадьбе. Раньше в нее, в эту усадьбу, можно было попасть, проехав по этой же улице по направлению на выезд из города, но это все прошлом. Дом великого хирурга сейчас мало кого интересует. А других достопримечательностей на этом отрезке улицы почти нет — тихий райончик, отшиб юго–западной части Винницы, здесь до реки рукой подать и мало кто промышляет, а это главное.
Наискось пересекаем четырехполосную дорогу, огибая замершие, покрывшиеся изрядным слоем пыли, легковушки. Они стоят здесь уже давно, и давно без капли горючего в баке. По большей части, это я слил с них вожделенную жидкость, но были и другие, кто мне мешал. Или помогал, сам того не зная.
Отсюда до «Урожая» километра два будет, с теперешним темпом передвижения как раз за минут тридцать доберемся.
Перейдя на ту сторону улицы, идем тихо, разделяемся на две части. Ряба идет со мной, физик с водилой впереди, тот оборачивается часто, будто ожидает, что я ему в спину стрельнуть могу. Мы же за всю дорогу перемолвились всего‑то парой слов, поспрошав один другого лишь за некоторых общих знакомых. О деле — ни слова. Научены.
Когда до рынка осталось несколько кварталов, сворачиваем во дворы. По дороге не повстречали ни одной живой души, но в заросших дворах унылых трехэтажек, заурядной чредой тянущихся вдоль дороги, чувствуешь себя спокойнее. Шастать тут никто не будет, особо ценного в этих общежитных хатах никогда не сыскивалось. Жили‑то тут сами пенсионеры. Вот хрен его знает, как такое могло быть, но что не вскроешь было квартиру, мешок наберешь разве чертовых просроченных пилюль. Ни сахара, ни круп, только рой мух на кухне и пара тлеющих трупов в спальне. Будто сговорились старики перед смертью. Не думайте, что вам повезло, иммьюнити чертовы, — говорят их улыбающиеся черепа, — везение не всегда сопутствует тем, кто выжил.
Продвигаемся еще немного и вот он, рынок «Урожай». Громадина павильона, в темноте кажущаяся приземлившимся тысячу лет назад космическим кораблем, и рябь мелких металлических контейнеров, что мелкие букахи, замершие в нерешительности вместе с гигантом–предводителем.
Большая часть его сгорела еще тогда. Ну как сгорела, сдымилась, что твоя сигарета. Шмотняк, запертый в контейнерах, коптил с середины лета и вплоть до морозов — тушить‑то было некому, да и не до того было. Горело в те дни до хрена чего и поважнее. Черные «ракушки», где поржавевшие, а где с отвисшей лоскутами краской, все еще здорово напоминают о том времени.
Остановившись за живой изгородью из разросшихся кустов, молча одеваем маски. Мы с Рябой, как всегда одетые в камуфлированную армейскую одежду (с «догами» по дню не сливаемся, у них черная форма, ниндзя а–ля), смотримся как два незадачливых террориста с одним АКСУ на двоих. Демьяныч же в серой, тюремной какой‑то фуфайке и водила в теплых спортивных штанах и спортивной куртке «одидос$1 — вовсе как два провинциальных лоха, по пьяни решивших бомбануть обменный пункт. Ну да это, в сущности, чепуха. Сейчас все выглядят одинаково, что мужики, что бабы. Конспирация, ема. Главное — не отличаться от других, и пусть гламурные кисы сожрут то, при помощи чего собирались выделяться из толпы.
Я снимаю с себя автомат, набрасываю ремень на плечо. Демьяныч тоже вытащил обрез, но тут же сунул его обратно под фуфайку — ремня‑то нет. Обменявшись на мигах всем понятными условными знаками, переходим дорогу, не спеша, тихо, по одному. Убеждаемся, что рядом никого и, придерживаясь темных, не тронутых лунным светом мест, проникаем на территорию рынка. Тянемся вдоль рядов к восточной части монолита павильона.
Тихо тут. Ветер только по старинке раскатывает на рядах меж контейнерами пустыми пластиковыми бутылками, шелестит целлофаном и опалыми листьями. А впечатление такое, будто ни души на ближайших километров сто. А то и все тысячу. Ни бличка случайного в окнах павильона, ни голосов, ни малейшего признака пребывания внутри человека. И если бы не едва–едва уловимый запах дыма, просачивающегося сквозь неприкрытые окна, можно было подумать, что мы идем грабить завод какой‑нибудь труболитейный. Где ни тогда, ни уж тем более сейчас нет ничего годящегося в быт выжившему.
Миновав несколько рядов, мы, следуя за нашим Сусаниным, приблизились к громадине павильона вплотную. Тут было лишь пару высоких окон, начинавшихся на уровне примерно трехметровой высоты. А немного далее, аккурат между двумя «ракушками», обнаруживался узкий проход, ведущий к аппендиксом торчащей небольшой пристройке с ведущими вниз ступенями.
— Нам сюда, — указал водила на ступени. — Бывшая котельная, — объяснил.
Повертев головами и прислушавшись к шуму ветра и далекому собачьему бреху, рывками проскальзываем внутрь аппендикса. Узкие двустворчатые двери напрочно заколочены, поверх косо прибиты четыре широких доски. Не видать толком, но что‑то еще и накарябано на них белой краской. Наверняка, отпугивающее, в «дожьем» стиле: «не лезь, голову отпилим» или еще что‑нибудь эдакое.
Первая мысль, вспыхнувшая в голове после обнаружения тупика, заставила меня резко оглянуться, крепко сжав автомат в руках. Мне показалось, что они специально загнали меня в этот тупик, чтоб забрать оружие. Глупая мысль, конечно, и я это понимаю как только оборачиваюсь. Их сгорбленные фигуры излучают не больше угрозы, чем старый ламповый телевизор. Но что поделать — в такие минуты мозг работает как‑то сам по себе, выкидывая на гора порой совсем бессмысленные домыслы.
Невзирая на всю серъезность заграждения, доски водила вытащил с такой легкостью, будто они держались у дверей на заклепках. Торчащие по шву дверных створок шляпки гвоздей также оказались обманками. Видать, он проделал тут целую операцию по обезвреживанию преграды.
Внутри было просторно и сыро, в воздухе витал запах застоялой воды, замшелости с примесью машинного масла, и пыли. Последней теперь везде хватало. Котельная не использовалась давным–давно. Наверное, с тех времен как добываемый в Уренгое газ стал импортным, а котлы, спроецированные в годы молодости наших отцов, оказались просто чугунными демонами, безотчетно пожирающими дорогостоящее топливо. Потому и котельная использовалась больше как подсобка для хранения хозинвентаря, чем по назначению. Мы осветили помещение котельной несколькими фонариками. Ряды метелок, как истесанных до черенка так и совсем новых, висящие на крючках оранжевые жилеты, пару пар сапог, замызганный пластиковый стол со стульями, валяющиеся на полу бутылки с‑под водки. Чем не обиталище коммунальных подметал?
У Демьяныча был старый советский «Гелиос$1 — когда‑то не особо хвастающий силой свечения, сейчас он давал столько света, что старику пришлось намотать на стекло кусок ткани, абы не привлечь постороннего внимания. По сравнению с ним, моя китайская зажигалка, дающая синий диодный свет казалась просто жалкой пародией, и мне пришлось ее убрать вовсе, абы не позориться.
— Сюда, — уверенным шагом обойдя давно остывшие адские печки, водила прошмыгнул под перечеркнувшими помещение толстыми трубами и тут же скрылся в темноте.
Следующим за ним пошел я, сзади сопел разноглазый Ряба, замыкающим потянулся Демьяныч. Пройдя под трубами, мы минули какое‑то механическое устройство, лежащее в навечно разобранном виде на бетонном полу и оказались перед спертыми о стену большими поржавевшими листами жести. Судя по клокам приклеенных к ним бумаг, и характеру приклеивания, жесть когда‑то служила частью ограждения а заодно и доской для объявлений.
Водила вынырнул из темноты слева.
— Сюда, — повторил, поманив меня за собой. — Помоги.
Я пошел за ним. Мы беззвучно сдвинули один из листов жести на сторону, открыв взору посаженные вглубь стены массивные дубовые двери. Раньше они были закрыты на штабу, но судя по свежине сорванных петель можно было предположить, что сорвали их не так уж и давно.
— Часто тягал отсюда что? — спрашиваю.
— Та по мелочи у торгашей отщипывал. По крупному еще не тягал.
Удивляться я подготовленности нашего поводыря не стал, но, похоже, что никто и не ожидал узреть на моем лице удивленный или хотя бы немного более уважительный взгляд. Бритоголовый, чью лоснящуюся лысину прикрывала черная, из грубой ткани а–ля террористическая маска, толкнул дверь и не раздумывая шагнул в темноту. Так, словно он тут жил. Мы же с Рябой молча затоптались у проема, и лишь когда Демьяныч посветил внутрь, решились переступить порог. Похоже, это уже был подвал самого павильона. Ничего, что бы могло заинтересовать опытный глаз профессионального тягача, в небольшом квадратном помещении не нашлось. Обилие плотной, кажущейся какой‑то бутафорной паутины и разбросанных повсюду пустых ящиков: стеклотарных пластмассовых, деревянных, картонных. Больше всего, конечно, картонных, просто навала. А внутри только шелестящая бумага для насыпом отпускаемого с кондфабрик печенья.
Во, блин, аж в кишках заныло от воспоминаний.
Дойдя до ведущих наверх ступеней без поручней, наш Сусанин остановился, повернулся к нам и заговорил едва слышно:
— Этот сектор подвала почти не использовался. До буйства тырили отсюда все, — недвузначно намекнул на прежних обитателей котельной, — потому и не хранили тут ничего толкового. Дверь, что наверху, — в отдел с люстрами, херустрами, светильниками всякими. Отдел, конечно, давно раздолбашили, да не в этом суть. Дверь эту хозяин еще при жизни запер наглухо. Зеркало во весь размер на него вцепил и использовал как витрину. Короче, «доги» при осмотре не пронюхали. Повелись, что витрина. Я и сам повелся бы если б не знал тогда… до всей этой жопы. Не ссыте, ролет там до половины опущен, не спалят. Охрана в метрах пятнадцати будет, на проходе они сидят, диванчик под задницу кинули и у костра греются. Подымемся, сориентируетесь сами.
М–да, — думаю, — чего уж тут говорить, толково парень поработал. Чуть ли не скажу, что снимаю перед ним шляпу. Если б я так прошуршал, то хрен бы тут сопел Ряба со своим физиком и водилой. Водила же, видать, сам не хочет рисковать. Мелочь какую таскал с рынка, а целый мешок — стремно. Незаметно спереть может и не получиться. А на обдолбленных рекрутов выйти со словом резким и недоброзвучным мандражует. Чтоб прогрузить толково, как он сам сказал. Ну эт, в принципе, оправданно, если пушки на кармане нет. Что ж, благодарим тогда, что позвали, начало мне вполне так нравится. Можно продолжать.
Демьяныч погасил фонарь, мы вслепую поднялись по ступеням, задержались на последних, пока водила медленно открывал дверь, и тихо вышли в отдел. Где‑то горел костер, оранжевые языки отражались на кафельном полу, пахло дымом и даже, как мне показалось, мясом. Жареными сосисками на палочке, чтоб их!
Тихо, абы не звякнуть тележками или оружием и не раздавить бисером рассыпанных по полу осколков, гуськом просовываемся под приспущенным ролетом. Внутри павильон был устроен так, что вдоль стен по периметру шли отделы арендующих ценные квадраты частников, а посередине тянулись шесть длинных бетонных рядов. Как правило, они предназначались для бабушек, торгующих огородиной, травами, молокопродуктами, и в принципе, ситуация сейчас именно для павильона не особо поменялась. Разве что деньги в руках торгашей перестали шуршать. Ну и людей стало меньше.
Выглядываем из‑за крайнего ряда по очереди, как суслики из оврага. Оцениваем ситуацию. Над спинкой дивана, стоящего меж средних рядов, видны две башки, вродь как не шевелящиеся. Перед ними — дырявая бочка с огнем, под лад америкосовским бомжам обустроена. Больше никого. Неужто и впрямь все так просто? Если этих олухов там действительно двое, то такое дело, без излишней самоуверенности заявляя, мог я и сам провернуть. Спит охрана, по ходу, порозовевшие щеки раздуло, а мешочки‑то вон они, за спиной у них, считай. Подходи, бери, хоть все выноси.
— Охрана — мрак! — шепчет Рябцев, блестя влажными зубами.
— Дрыхнут похоже — говорит физик, поправив маску на лице. — Попробуем по тихой взять?
— Лучше не рисковать, — говорю, мотнув головой. — Это не по морковке с прилавка спереть. Тележками бряцать начнем, сразу очнутся. Пригасить их нужно.
— Что значит «пригасить»? — переспрашивает, оборачиваясь на меня старик. — Вы предлагаете их убить, что ли?
— Нет, хером по носу пощекотать, — отвечаю. Достал он меня этот физик, честно. Будто, блин, не в Виннице последние два года прожил, а с Багам прилетел в реалити–шоу посниматься. Как с ним Ряба вообще дела вел?
— Я тоже считаю, что можно попробовать по тихой, — метая шалым взглядом то на две головы, то на мешки с мукой, говорит водила. — Если они нажравшиеся, то спят крепко. Зачем мокрушить лишний раз?
Ну вот и проявилась натура мелких воришек, — думаю. — Лучше потерять уйму времени боясь пернуть и ходя за спинами охранников на носках, как балерина, чем вырубить двоих салаг, спокойно загрузишься и уеахать. Не боясь, что те поднимут тревогу, как только закроется дверь в подвал. Я с такими дел не имею, я не жулик. Не хочу называть себя убийцей, но будь мы тут двое да хоть бы с тем самым Рябой, вопрос о том, жить парням или нет, даже не поднимался бы.
Но Ряба тут занял пассивную позицию, мол, я как скажет большинство. Ясно. Я тогда тоже нависать со своим предложением не буду, посмотрю по их успехам.
Водила, стащив со спины тележку, гусиным шагом двинулся к проходу, разрубившему торговые ряды напополам. Свернул за угол и начал беззвучно, но неимоверно медленно подкрадаться к наложенным на средний ряд мешкам. Обольщенный возможностью легкой добычи, последовал его примеру и старик. Положив обрез на пол, он быстро сменил приоритет с оружия на транспорт, и, подхватив «ижовку» как огурец, двинулся за водилой. За ним, немного уже вольнее себя чувствуя, позволив себе даже клацнуть «кравчучкой» во время ее раскладывания, погусявил и Ряба. На прощание подмигнул мне, типа, давай, не дрейфь.
Надавив пальцем на снимающий с предохранителя рычажок, я лишь немного придвинулся ближе к проходу, но тележку снимать не спешил. Какое‑то нехорошее чувство засело в нутрях. Даже сердечко отчего‑то залопотало внутри. И с чего это? Что, первый раз на дело иду? Ага, только не действует. Ладони все равно помокрели и палец на курке как неродной стал. Напрягся так, то и жди, что помимо воли давить начнет.
Пытаюсь успокоиться, напоминая себе, что раз я дожил до сего дня, значит, убить меня не так‑то просто. Да и цыганка мне на рынке недавно напророчила, что не от пули моя смерть. А если не от пули, то от чего, вопрос? БТР не пропустит на пешеходном? Или током ударит? Ну да это все перхоть, не от пули так не от пули. Продвигаюсь на корточках дальше, кручу головой. Мука меня уже как‑то не особо занимает, выискиваю взглядом что‑то другое, хочу найти какое‑нибудь подтверждение тому, что все это не чертова иллюзия.
Водила уже к белым подушкам подобрался, разогнулся медленно, будто показывал все стадии эволюции человека, тележку на пол поставил. Старик у него за спиной, и Ряба на полпути. Э, чего я торможу‑то? Буду тут глазами раскидываться, без взятка точно останусь. Нужно двигаться к остальным.
Вижу как водила обхватил обеими руками мешок на прилавке, поворачиваю сам в проход, взяв за ориентир спину Рябцева, и… Опа! Замираю, что соляной столп. Показалось? Нет, ни хрена не показалось. Медленно поворачиваю голову направо. Не зря сердечко долбит, не зря. Вот он, видишь? Нет? Я тоже сначала не заметил. Это как найти хорошо замаскированного снайпера, везет не всем. А он меня видит. Смотрит, что на зверя, подбирающегося к капкану. В темноте кромешной, а лицо перемазанное ваксой, в руках автомат, на меня направленный. Спрятался же где, в отделе с бабскими шмотками, ролет полностью поднят, огневой радиус как раз открыт в проход, на котором мы, как четыре крысы, на муку заримся.
Вот так и сверлим один другого взглядом, и он отчего‑то в ту же самую секунду не стреляет, и я не рискую пошевелиться. А потом он как‑то так даже не то, чтобы качнул подбородком, нет. Не повел им сторону, как бы говоря тем самым «Отваливай на хрен!». Это было движение, которое едва можно визуально уловить.
Но я уловил. И все понял как раз в тот миг, когда спереди раздался взрыв. Заверещал кто‑то. Павильон на миг озарило яркой вспышкой. Я дернулся обратно, за прилавок, инстинктивно в ком свернулся. Затем так же быстро, как кобра в стойку, разогнулся и вытянул шею, выглянул из‑за прилавка. Там, где стоял водила, в воздух взмыл столб медленно оседающего пороха. В мою сторону полетела его искореженная тележка. Старик слетел с ног, взмахнув обрезом и своей тележкой, Рябу бросило на бетонный прилавок. Что случилось с водилой я точно не видел, но представить себе было нетрудно. В резко возобновившейся тишине он вопил, как одурелый.
А затем что‑то неопределенное закричал, ломясь в мою сторону, и Рябцев. Слово «Валим!» я услышал четко, а остальное осталось за пределами моего звукового восприятия. Пулемет загрохотал откуда‑то со стороны входа в павильон. Пули дырявили прилавок у меня над самой головой, со свирепым журчанием вонзались в отполированный тысячью подошв в день бетонный пол.
Семеркой раскидаются, щедрые, епт, — думаю. — Видать, крысеныши навроде водилы их своими «мелкими» набегами до живого достали.
Дын–дын–дын по полу, в мою сторону. Загадка, друзья из категории общих знаний: летит, кувыркается, на «Ф» начинается. Что это?
Правильно, это Ф-1. В сторону, мать вашу!!!
Отлипаю от прилавка и как напуганная гигантская лягушка прыгаю в открытый отдел, где в прошлом мобильниками торговали. Где‑то задворками разума понимаю, что от осколков вряд ли спасут пластиковые перегородки. А тем не менее… Куда ж еще? Словно с дымящим угольком в заднице прыгаю на деревянный стол, опрокидываю его, заваливаясь на пол.
Бу–ум!!!
В ушах свист тысяч фанатов на стадионе, осколки и отколовшиеся куски прилавка градом прошибли пластик отдела, бетонная крошка оседала в проходе меж рядами крупным дождем. Это Рябе подсовывали экзотический фрукт, но он, зараза, слишком верткий, на гранату не возьмешь. Перепрыгнул тягачок через прилавок, и под пулями низким самолетом — к отделу светильников. По ходу мне кричит, чтоб пример брал. Я сорвался с места, но нет, двое — это уж слишком яркий маркер для пулеметчика. Кого‑то зацепит по–любому и этот «кто‑то»… вдруг цыганка неточно разглядела?
А Ряба в последний момент пердумал. Увидел, как разлетается вдребезги под пулями пластик и зеркала, а в трясущемся ролете появляются дырени размером с кулак, и упал под прилавок. Где‑то на полпути между моим отделом с мобилками и заветным отделом с люстрами. Обернулся, вытаращил на меня обезумевшие, на диво одинаковые глаза. Смотрит так, будто это я тут засаду устроил.
— Пац–цан–ны… — заикаясь, потянул кто‑то от мешков. — Пом–м-м… ги–и… Я здесь…
Водила. Живой еще.
Ряба что‑то спрашивает, шевеля только губами, но я его не слышу. Украдкой выглядываю наружу. Вон он, в первым отделе, что у самого входа в павильон. Голова над верхней кромкой только торчит и ПКМ с сошками на перестенок меж отделами поставлен. Видать, на стол влез, ударник хренов. С его высоты пострелять нас, что сонных селезней на воскресной охоте. И пофиг, что темно, грязные пятна на белом фоне пластиковых стен торговых отделов отлично нас высветят.
— Сложили оружие, живо! — хрипло рявкнул кто‑то со стороны костра. — И маски свои говеные сняли! Чтоб мне рожи ваши поганые было видно!
Это был не пулеметчик, кто‑то третий. Вероятно тот, кто пустил нам гранату. Тогда отлично! Если учитывать, что охранники ни хрена не похожи на обдолбленных сопляков с одним «калашом», то теперь нам полная жопа. Никого не спасут моих шестнадцать патронов в открытом бою. Вот тебе и «всякий случай», чтоб не материться. А я же говорил!.. У–у, лошары недальновидные, чтоб мне еще когда‑то повестись на ваши гребаные предлоги.
— Пац–цаны… — булькает кровью наш проводник. — Заб–берите мен–ня…
Да, конечно.
— Допрыгались, сучата. Сложили стволы, сказал! — снова рокочет с той стороны. Начальник, видать. — А то на хрен бошки поотшибаю.
— Можно подумать, если сложим, то не поотшибаешь, — находит возможность шутить Ряба.
И голос не дрожит. Молодец тягач, держится, как подобает каперу. Типа, и не зассали мы тут вас, а сейчас перегруппируемся так и вообще вам задницы на флаг британский рвать будем.
Оптимист с пустым «макаром», блин.
Того, что говорит, я не вижу. Темно слишком, костер в бочке еще немного и вовсе угаснет. Да и пулеметчика уже не видать. Перебазировался, небось, ближе подбирается. Зато хорошо вижу две головы над диваном, торчат как и раньше, будто и не было тут пальбы никакой. Во сон, да? Спят как убитые. Или чего это «как»? Знать, незадачливых тягачей «дожки» поймали, по горлу чиркнули и оставили для усиления приманки. А мы и повелись. То‑то я думаю, храпа нет. Куда там, с того света его не слышно.
— Жека, гребаный ты муфлон! — крикнул типа начальник. — Чего ты там сидишь? Вальни ему на хрен по ногам, чтоб не умничал.
А–а, Жека. Это, по ходу, тот, что в соседнем отделе, в шмотках сидит. Обычная тактика, один с той стороны, другой с этой, а третий у входа, с пулеметом. Ничего выдающегося, обычай для засадной деятельности. Да только Жека, который как раз и должен бы нас добивать, что‑то совсем не похож на озверевшего «вована»*. (*Вованами называют военнослужащих внутренних войск) Мне маякнул чтоб я к мешкам не совался и по Рябе палить не спешит. Никак рекрутированный тягач? Совесть замучила в себе подобных стрелять?
— Бздычара ты, Жека, — забасил пулеметчик где‑то совсем близко. — Левон, я же говорил, что не надо было этого ушлепка брать! Ему, с–сука, только на параше очка драить. Вернемся на базу, гнида, я его в корень зачмырю, быдло пятничанское*! Понял, напарничек? (*Пятничане — микрорайон в Виннице)
— Да вместе с тягачьем на дыбу пойдет, сука! — ближе хриплой Левон, ближе. — А, Женьчик? Хочешь на дыбу? Да не дрочи там, говнарь, раздави этих двух клещей. Или опять сопли пустишь? Какого хера Нанай терпит такого ублана в своей банде?
Секу я вас, умники, не старайтесь. Командир спецом так долго хрипит, чтоб не слышно было как пулеметчик подбирается. Живыми взять хочет Левон. Выслужиться хочет и братство свое «дожье» новым мясом потешить. Дык херушки вы меня живым возьмете. Я ко всему готов.
Вовремя я обуздал мысли. Снаружи грянула тяжелая пулеметная очередь. Зазвенели по полу гильзы, где‑то совсем рядом. Ряба, которому это все назначалось, вскувыркнулся и с прыткостью мангуста дернул в сторону. В том месте, где он только что лежал пол взрыхлился, облачка бетонного крошева взмыли серым фонтаном. Значит, пулеметчик где‑то в проходе, между рядом отделов и бетонным прилавком.
Разноглазый тягач, подзадоренный грохотом ПКМ, шмыгнул в отдел люстр. Зацепил спиной продырявленный ролет, захрупотели под подошвами его берц осколки разбитых плафонов. Хохотнул как‑то так задористо, будто на американских горках поехал. Ох, аж зависть поначалу взяла. Надо же, получил билет на обратный рейс. Счастливчик, отделался легким поносом, это мне еще тут думать как с полрожком против двоих. Двоих же, надеюсь?
И уже когда я окончательно смирился с тем, что фарт неотъемлемым реквизитом сопутствует Рябе, тот как заорет! Матом, воем. Задел что‑то, повалился со звоном бьющегося стекла но пол.
— Чтоб тебя, пидор!!! Ах–хуе… Мля, ах–ху..! Я… Твою мать, он в меня попал! Глеб!
— Пац–цанн–ыы… — едва слышно от мешков.
Мысленно перекрестившись, падаю на пол, выглядываю понизу из своего отдела с телефонами как мышь, и стреляю наугад. Готовлюсь увидеть, как темный силуэт отбрасывает обратно на проход. Но пулеметчика в проходе нет. Черт! Патроны только зазря ушли.
Зато слышу возню и хриплое дыхание в соседнем отделе, где сидел в засаде Жека. Хм, а паренек‑то не прост оказался. У них там, по ходу, свои разборки начались.
— Жека! — испуганно как‑то, что девчонка взвизгнул пулеметчик. Ну совсем не тем голосом, которым обещал на очках сгноить неверного.
Ух–ух! Жвын–нь! — как металлический трос обрезать. И потом словно карканье простуженной вороны. Брякнуло на пол что‑то тяжелое, металлическое. Пулемет?
— Козлина, ты чо творишь?!! — басом орет Левон, приближаясь. — Отпусти его! Отпусти…
Лежа на полу, я вижу только его темную макушку. Поднимается–опускается быстро, в такт стуку ботинок по полу. За меня он, похоже, забыл. Вовсе со счетов списал.
Беги, малыш, беги.
Порываясь на помощь товарищу, он сейчас выбежит на проход. Останавливаю дыхание, смотрю на мир через шкалу поправки. Спускаю курок… Но нож, выброшенный из кабинки рядом, встревает ему в солнечное сплетение раньше. Он дергает головой, едва не доставая ухом плеча. В виске образуется черная дыра. С неприятным слуху хрустким шмяканьем ударяется всем лицом о пол, лезвие ножа входит в него по самое основание.
Тишина. Треск огня в бочке.
Я вскакиваю на ноги, встаю в проходе. Приклад упер в плечо, держу под прицелом отдел бабских шмоток. Остались мы лишь двое. Мало ли чего, вдруг у Жеки крыша съехала? Один всех порешить захотел. Герой, типа, с катушек слетевший.
Из темноты проема выходит человек с пулеметом на одном плече, и автоматом на другом. Он даже не смотрит в мою сторону, будто и нет меня здесь. Небрежно ногой переворачивает Левона вверх лицом, стоит над ним какое‑то время. Кажется, сейчас ширинкой вжикнет и лицо ему умоет.
Аплодирую. Смело, Жека, смело. Я ведь могуи тебя тоже, невзирая ни на какие проявления удружливости с твоей стороны. Не друг ты мне ни при каких раскладах. Воровать я у тебя пришел, и не каюсь. Своровал бы, будь я с какой другой бандой, а не в составе сборной по керлингу. А тебе, милку, сиди ты вон на том диване, горлянку вскрыл бы без раздумий. Так что помог ты мне или нет, а вальнуть я тебя сейчас могу запросто. И совесть моя даже не заикнется потом — оправданий ведь такому поступку с головой хватит. Кто ж тебя‑то знает? Для каких целей ты приберег меня?
— Салманы–ыч, — тихо позвал Ряба.
Делаю пару шагов назад, не сводя глаз с Жеки, вхожу в отдел светильников. Нет, не получил Рябцев счастливый билет. Лежит тягач–инициатор на полу, пустой пистолет в руке, под брюхом лужа крови. Три наискось дырки в спине — не к добру.
Опускаюсь перед ним на корточки, заглядываю в помутневшие глаза.
— Салманыч, помоги, браток, — в его взгляде скользят страх и надежда одновременно. — Вытащи меня отсюда, в долгу не останусь.
Зачем просишь? Знаешь ведь, что зря. Тягачи ведь, они волокут только то, что им нужно. В чем есть польза. Неужели в такие минуты можно об этом забыть?
— Салман. Вытащи… А? Не дай тут подохнуть… К Валерьичу отнеси. Отблагод… — кашляет кровью, — …дарю….
Я молчу, и он начинает понимать. Пытается ползти, но сразу же сводит зубы от боли. Тяжело, отрывисто дышит. На зубах слюна перемешана с кровью, маску и правую щеку разрезал об осколки, когда падал.
— Не дай здесь подохнуть…
Ряба был хорошим парнем. Сколько ему — двадцать пять? Или двадцать семь? Молодой еще. Жить бы. Но поставил на черное, и проиграл. Бывает. Жалко он не западлист, было бы проще. Был бы таковым, давно бы проявился, когда мы с ним по домам шлялись и взяток хороший брали. Не западлер он, Рябцев, а это очень ценное качество.
Но я не могу оставить свидетеля. Тащить не стану — следов наставлю, шуметь начну, в итоге обоих загроблю. А даже если и потащу, то куда? К себе домой? На лепешку с чаем? Или к Валерьичу? Нет, это бред. Я не протащу его так далеко. Да и смысл?
Так что придется тебе, Ряба, все же здесь и сейчас. Ведь можешь ты через пять минут помереть, а можешь только вырубиться и придти в себя когда тут уже будет полно «дожья». Они тебя, конечно, спросят, и ты им, возможно, ответишь, обиженный за то, что я тебя бросил. Не могу я рисковать. Тут не дают пожизненок и не амнистируют, тут просто вешают. А мне, не смотря на то, что моя жизнь полна дерьма, легче пойти под пулю, чем болтаться на фонарном столбу, предоставив себя на клев воронам.
Так что ты уж прости, Ряба, но ты сделал бы то же самое. Мне в сегодняшней игре выпала счастливая карта. Пока что.
— Глеб, нет… Не надо…
Я поднялся на ноги, направил ствол ему в затылок и ничего не говоря, выстрелил. Ряба на мгновенье вытянулся весь как струнка, а потом обмяк. Успокоился.
Уходить бы, но я ж — кто? Как я могу оставить трофеи и не узнать, как чувствуют себя остальные мои соучастники? Проклятая профессия. Как и жизнь.
Делаю пару шагов назад, выходя из лужи теплой, вязкой крови. Жека пробивает Левона по карманам, но оружие его не интересует. Ну так это ж еще лучше. Мы не гордые, подберем. Хоть и сматерись ты на нитку! Что это за оружие?! Держу «Вепря» за ремень как крысу за хвост, брезгливо смотрю на инвалид–АК. Все равно беру, чего ж корчить гордого?
Слева старик лежит, в остекленевших глазах вяло отражается пламя. Похоже, ствол ему и с одним патроном не пригодился. Охотник, говоришь? Дальше за ним — верхняя часть водилы, нижняя немного в сторонке, приваленная клочьями мешков. Гранатой располовинило. Дешевый трюк, с афгана еще используют.
Справа, на полу отдела со шмотками, раскинул широко ноги пулеметчик. Как я и предполагал, громадина под два метра ростом, и шеей такой, что хоть вместо быка запрягай. Крови с разрезанной глотки набежало хоть корабли пускай.
— Пошли, если хочешь выжить, — сказал Жека.
Я посмотрел на него. Лицо в полосах ваксы, глаза горят безумием. Можно ли ему доверять?
А хотя… Куда ж мне деваться?

Глава 2. Бегун. Эпизод первый 

29 августа 2013 г. 10.25 
1 месяц 14 дней после завершения эвакуации 
За окном снова тишина. Как же она непривычна. Уже которое утро начинается с тишины, а я все не могу привыкнуть к этому почти паранормальному явлению. Здесь, на Киевской, и тихо? Не давят на клаксоны нетерпеливые владельцы джипов сонным дачникам, чтоб свалили к бордюру? Не гудят, набирая разгон, троллейбусы? Не гундосят динамики на светофорах о том, что переход через Первомайскую разрешен?
А еще ведь на позапрошлой неделе приходилось прятать голову под подушкой от неугомонного воя сирен. О, до чего же он мне за последние месяцы осточертел! Нигде не было от него покоя. Целыми днями. Бесконечно. Туда–назад, туда–назад. Менты–медики–пожарные, менты–медики–пожарные. Долбаный аттракцион! Все ночи в сине–бело–красных сполохах на потолке, от воя в ушах звенело.
Впрочем, так всегда: кажется, что именно сейчас с тобой происходит самое худшее. Когда за окном орали сирены, я молил о том, чтобы они заглохли. А когда они прекратили вой, винницкие улицы затряслись от лязга танков и разнобойного стука армейских сапог. Знаешь, в такие минуты очень хорошо начинаешь понимать, насколько безобиден был предыдущий период твоей жизни. Ведь если «зарвавшиеся» менты до этого просто пугали выживших, пользуя, преимущественно, дубинаторы или запирая в обезьянниках, то беспредельное воячье за попытку отказа подчиниться, могли запросто открыть огонь на поражение. И им было все равно, кто ты: священник, беременная женщина или дряхлый старик. Не вышел из гастронома или аптечного склада с поднятыми руками, не сложил награбленное — уложат без разговоров. В лучшем случае изобьют до полусмерти. Неподчинившийся приказу — потенциальный преступник. И по болту, что приказы отдает бывшая городская шелупонь, а в «преступника» стреляет отмороженный на всю бошку урка. Мир в котел катится, чему вы удивляетесь?
«Чрезвычайку» же недавно ввели. Как там? В связи с неспособностью структур охраны правопорядка обеспечить этот самый общественный правопорядок, подавить мятежные вспышки среди гражданского населения и остановить возросший в десятки раз уровень преступности. Типа того. Только забыли, наверное, уведомить «призовников», что чрезвычайное положение — это не лицензия на отстрел. А раз забыли, то и спросу нет.
С тех пор как «доги» в городе обосновались редко когда по улице машина проедет. Даже днем. С машиной теперь хлопоту много — легче на разбросанные по городу блокпосты нарваться. А там уж мозг на совесть вынут, не говоря уже что багажник от всего добра почистят.
Верняк, говорю, к чертям мир полетел. Хотелось бы увидеть ту кудрявую идиотку, что пела об отмене конца света на пару со своим бездарным репером. Как там? «Мы наложили свое вето на все проблемы и все запреты»? Отменила? — спросить бы. — Или валяешься где‑нибудь в канаве, предоставив червям свое лощеное тело?
Телефонная связь по–прежнему не работает, даже диспетчерша своим непроницаемым голосом не сообщает, что связь временно недоступна. Временно… Да безвременно, пожалуй, и не надо было скромничать. Небрежно бросаю дорогую финскую цацку обратно на журнальный столик. Не выключаю больше, не щажу батарею. Скоро этот девайс вообще станет ненужным — зарядку‑то не за ким хреном больше в розетку тыкать. Как и большинство других вещей, работающих от сети.
Просто мусор.
Возле кровати стоит на четверть заполненная бутылка «Джек Дениэлс», вчера прихватил в одном элитненьком погребке. Ох, ну и ссаки это ваше виски! Чего там от него так америкосы тащатся? Дерьмо на спирту настоянное. Вот что значит захотеть почувствовать себя ковбоем за полмира от Техаса — чувствуешь себя толчком, в который вылили помои.
Подхожу к окну, открываю правую половину. Что там у нас там на улице? Ох, прекрасная воскресная погодка. На небе ясно солнышко и ни единой тучки, даже самой прозрачной на цельном светло–синем полотне. Отличный денек чтобы рвануть прочь от городской суеты. Как никогда подходящий чтобы выбраться с компанией куда‑нибудь поближе к реке, устроить небольшой пикничок. Да, друзья мои, сочный шашлык, да под перцовую настойку, а после устроенное разгоряченными девушками шоу мокрых маек — что может быть лучше? Что еще так заряжает позитивными эмоциями перед кажущейся бесконечно длинной рабочей неделей? Так что в путь, господа, и поспешите, у вас мало времени, как говорил Грув в «Достучаться до небес». Кто знает, выпадет ли еще когда‑нибудь такая возможность? Только не забудьте масками запастись, и полоскать их хлортетрациклином, как показывал тот идиот по телевизору. Разумеется, будет неудобно в респираторе есть шашлык, но что поделаешь — эпидемия страной ходит. Поберечься надо. Слыхали, что с людьми хренов «африканец» творит? Так что лучше в намордниках ходите. И перемещайтесь как на войне, встреча с вояками ничего хорошего не предвещает…
Да, блин. Несет меня, однако. Хотя, чему тут удивляться? Все, что происходит сейчас за стенами моей квартиры, не испрашивая разрешения, превращает кого угодно — неважно, инфицированного или нет — в психического калеку. Выламывает стопоры, которые всю сознательную жизнь сдерживали рефлексы спрятанной глубоко внутри звериной сущности. А сама сущность, что досталась стаду хомо сапиенса от прародителя почти не изменившись, прорывается к свету. Вместе со всем тем, что хранилось на дне очернелого нутра в глубокой генетической закупорке.
У меня, наверное, тоже хлынуло. Просто стопоры еще не окончательно слетели, кое‑что сдерживают, и это не дает мне окончательно потерять голову. И хоть я прохожу мимо осевших у стен трупов уже с некоторым безразличием, мой уровень озверелости еще не позволяет вырвать у ребенка банку украденных консервов. Я еще не стану душить старушку за очерствелый кусень ржаного хлеба. Хотя знаю, да куда там знаю — уверен, — в совсем скором времени это будет неизбежно.
Главное, чтобы не сейчас. Чтобы как можно дольше оставаться человеком.
Один мой знакомый, у которого подхватили африканца сначала сын, а потом жена, умершая двумя неделями позже, вчера убил девушку прямо перед кассами в супермаркете. В напрочь вычищенном магазине ей удалось наскрести полсумки испорченных продуктов — скудную добычу, которую она, разумеется, не захотела отдавать по первому же требованию очкастому, лысоватому менеджеру. В ходе возникшей ссоры она ему щеку расцарапала, а он ее припасенным молотком меж глаз ударил.
Я видел эту сцену своими глазами. И знаете, что было в ней сквернее всего? Нет, не само убийство, даже беря во внимание тот факт, что совершено оно было с крайней и совсем неоправданной жестокостью. А то, что в глазах людей, как крысы шнырявших по залу супермаркета и хапавших все, что было в спешке оставлено хозяевами, эпизод убийства почти не отражался. А едва лишь отразившись, тут же исчезал. Меркантильная, призрачная возможность отыскать в бескрайнем море картонных ящиков пачку «мивины» их интересовала больше. Девушку убивают? Не наши это проблемы. Для этого есть «вованы», «спецназовцы», «менты»… Наши начнутся завтра, когда детям жрать будет дать нечего. А сегодня — пусть делают, что хотят. Главное, чтоб нас очкарик херов не трогал, если не хочет лечь рядом со своей непокорной жертвой. И вовсе не воротит нас от вида разлитой по кафелю, разбавленной сгустками мозгов, крови. Привыкаем, малыш, привыкаем. Скоро еще не такое видеть будем. Скоро покажут люди, на что способны и как далеко ушли от неандертальца.
Наглотавшись утреннего воздуха, тщательно перемешанного со смогом и трупной вонью, наслышавшись тишины, разбавленной отдаленными криками людей, и навидевшись черных столбов, там и тут поднимающихся в небо, закрываю окно. Не без дерзости в этом коротком движении, подхватываю двумя пальцами «Джека». Умышленно взбалтываю содержимое. Тащусь на кухню. Знаю, но все же пробую — а, вдруг? Хрена. Газа нет. Воды?.. Даже не приближаюсь к крану — барашек отверчен на всю. Была бы, уже текла. Делаю пару больших глотков из бутылки. Горькое дерьмо огненным водопадом стекает в желудок. Так вродь думается легче, когда спирт в мозг попадает.
Соседи сверху орут. Как всегда, по утрам. Муж с женой ссорятся, над заболевшими родственниками плачут, из‑за умерших с ума сходят. Мне, эгоисту законченному, их вроде как не понять. У меня‑то детей нет. И жены, к счастью, тоже. Вона как тетя Вера своего мужа пилит — разве тут решишься жениться когда‑нибудь? Что главное, оба с иммунитетом. Но тетя Вера считает, что дядя Леня редкий болван, потому что еще в июне нужно было в Россию ехать, когда кордоны еще не были закрыты. А он, помнится, еще донедавна убеждал ее, что все это — мыльный пузырь, и что правительство снова собирается поиметь нас, как в две тысячи девятом Мисс Говорящая Плетенка, впарившая спасительное «Тамифлю» больным на «смертельно» опасный а–аш–один–эн–один по заломистой цене.
Теперь уже дядя Леня, преимущественно, молчит. Изредка огрызается. Да я все его контраргументы наизусть выучил. Слышал их пьесу вчера. Да и позавчера ее транслировали. Ох, сирены за окном были лучшим им аккомпаниатором…
И вас с добрым утречком, шановни соседи.
Уж не знаю, спирт ли подействовал или так я поумнел, но кое‑что вдруг сразу же прояснилось. С квартиры надо сваливать — вот до чего я додумался. Да, ремонта я не закончил и кредит еще не полностью выплатил, но, верняк, гостей мне больше не принимать. И коллекторы вряд ли названивать станут. Если не совсем мозгами повредились.
Надо уходить. Брать то, что может пригодиться при теперешних условиях и — айда, в сказочные места, где после себя можно смыть (или зарыть, на крайняк, а то выбрасывать в окно как‑то надоело) и до воды недалеко будет. Эвакуация? Думаете, нужно было все‑таки попытаться свалить вместе с остальными, у кого «отрицательная реакция»? Не смешите. Вы видели, что творилось на тех пунктах санконтроля, что устроили русские? Хотите, чтобы я в десятикилометровой очереди тоже стоял? Чтоб кашлянул неаккуратно, и бабы ногами запинали, как пса поганого? А даже, скажем, повезло — прошел контроль. Вывезли. И что? Думаете, в квартиры городские подселят? С зараженных зон — да в Москву сразу? Или Питер? Курс реабилитации назначат, социальными выплатами обеспечат, работу дадут? Как же, держи карман шире. А к бурым медведям не хочешь? Чтобы загнали, как стадо маралов, куда‑нибудь в непролазную тайгу, шалаши разбили — типа стана обустроили, — и провианта на пару месяцев оставили. А дальше как хочешь, так и живи. Хоть вообще в яму ложись и смерти жди. Думал, ты нужен там кому? Хрен угадал. До ближайшего населенного пункта верст двести, но и туда коли сунешься — сразу без головы оставят. Если не спецы, которые следить за неподвижностью «эвакуированных» будут, то местные, которым даже столь отдаленное соседство с лихорадочными хохлами вообще не всласть.
Вот тебе и вся эвакуация.
Так что спасибо за предложение, но я уж как‑нибудь здесь пересижу. А подхвачу «африканца»… Что ж, видать судьба такая. Знаю, что нужно сделать тогда. Уже давно решил. Чтоб быстро и безболезненно… Но об этом давайте как‑нибудь потом, когда потребность возникнет.
Поразмыслив, что мне может пригодиться, кидаю в рюкзак жмут сменного белья с мыльно–брильными принадлежностями, затем беру со стола охотничий нож, который мне подарил на далекое двадцатилетие, так уж случилось, мой враг. Что‑то он там, смуглолицый сын гор, смыслил в уважении к недругу и умении проявлять учтивость даже во время раздора, но мне на все эти понятия было наплевать. Я принял подарок и, как теперь выяснилось, не прогадал. Нацепив ножны на пояс джинсов, его можно было таскать под рубашкой почти что без палева.
Все остальное, что оставалось в моей двухкомнатке, было совершенно бесполезно: еды там не сыщешь даже на зуб, а на все эти ноуты, плазмы и прочее барахло можно смело махнуть рукой, нынче им грош цена в базарный день.
Мысленно прощаюсь со своим диваном, помимо воли вспомнив некоторых самых ярких цыпочек, с которыми на нем приходилось развлекаться. Ну и сволочь же я. Мог бы хоть к одной позвонить (еще когда телефон работал), спросить как дела, может, если с иммунитетом норма, то как‑нибудь…
Да ладно, что упущено, то упущено.
Напялив на лицо пропитанный спиртом белый «намордник», выхожу на площадку и захлопываю за собой дверь. Ох, ну и вонища в подъезде! Никакой респиратор не спасает. Живые в этом доме делят жилплощадь наряду с мертвыми, и число последних, запертых в своих квартирах, с каждым днем только увеличивается. Я жил на седьмом, у меня были хорошо задраены двери и окна, и только это меня спасало.
Спускаюсь, прикрывая выпяченную свою белую мордашку ладонью. По пути начинаю оценивать все преимущества владения бутылкой «Джека Дэниелса». Забыл, дырявая моя башка. И хоть в приметы не верю, а возвращаться за пойлом не буду.
Слава Богу, я покидаю этот морг.
… а покидаю ли?
Снаружи послышался гул приближающихся машин. Они въезжали во двор с западной стороны. Четырьмя грузовыми машинами протолкались напрямик по детской площадке. Через песочницы, по скамейкам — типичная демонстрация того, как сброд, одетый в армейскую одежду, собирается поддерживать порядок.
«Доги», ясный перец.
Остановившись на площадке между вторым и третьим этажами, выглядываю через окно. Итак, две труподавилки — в прошлом обычные мусоровозы, два армейских «урала», наверняка с солдатней и санитарами, командирский «уаз». Твою!.. Разворачиваются, стают прямо перед подъездом. Вяло выгружаются солдаты Анархии. Санитары в латексных костюмах, вояки в белых респираторах. Рыл тридцать, целый батальон, мать его. Прочешут обе девятиэтажки. Санитары‑то понятно, чистку проведут, трупотню вынесут, живых в журналы свои запишут, а солдатье пока в каждую квартиру не заглянет и по кухне–кладовке не пошнарит, не уйдет. Крысачи сраные. Нас еще щемить будут.
Может, в подвале пересидеть? Знаю местечко куда точно не заглянут. Да не, блин, там же бомжи последнее время тусили. И что‑то не помню, чтобы выходили оттуда. А что лихорадило ими — это как пить дать.
Запираюсь в своей двухкомнатке, стягиваю на шею «намордник», хватаю бутылку вискаря и делаю несколько больших глотков. Придут? Или, может, обойдется? Есть вариант спрятаться на балконе, после ремонта там черт голову сломит, можно и затихариться. Но я тут же его отбрасываю. С хера это мне прятаться? Еще чего? Может, раздеться догола и статую Аполлона изобразить? Уж будь что будет, а в своей квартире я ныкаться от этих уродов не собираюсь.
Снаружи сигналят машины. Старшой в мегафон уже раз третий повторяет, что это облава и от жильцов дома номер сто тридцать и сто тридцать два требуется открыть двери, приготовить документы и четко отвечать на поставленные вопросы. В противном случае… Да знаем мы об этих противных случаях. От ваших же противных вояк, которые на той неделе чистили дома двумя кварталами ниже. Хвастались как двери выбивали и прятавшихся людей утюжными шнурами душили.
На улице слышны чьи‑то крики. Подхожу к окну. Вот они, первые неугодники. Ярик со своей девушкой, с соседнего подъезда. Вроде Светкой ее зовут. Сожительствовали вместе, а теперь с сумками вона, небось тоже решили жилье сменить? Ярик, хакер бывший, он и без того последнее время ходил что поднявшийся с могилы мертвец, а сейчас и вовсе стоял перед тремя «догами» белый как смерть. Но подчиняться не собирался. Размахивал руками, кричал им что‑то. Ох, зря ты это, Ярик, зря. Не маши руками, стоя перед ульем, не дразни пчел.
Один из «догов», как оказалось очень даже еще терпеливый, пару раз повторил ему, чтобы он заткнулся. А потом тыкнул прикладом в солнечное сплетение. Ярик отскочил назад, согнулся, руки на груди, что молящийся монах, скрестил. Девушка вскрикнула, к нему ринулась. Двое остальных «псяр» сумки их открыли, с любопытством начали перебирать поклажу. Цветными попугаями из клетчатых «барыжек» выпорхнули вещи женского туалета, вслед бумажки какие‑то, на справки похожие, что‑то в коробочках. Ничего полезного. А Ярик выровнялся, девушку отстранил, и на обидчика своего, между прочим, с голыми кулаками. Тот явно не рассчитывал на подобную реакцию захудалого хакера, а потому, если у меня не оптический обман, даже разок получил по физиономии. А потом… ну ясно, что потом. Врезали Ярику прикладом по лицу. В этот раз сильно, с размаху. Двое других «барыжки» оставили, на землю парня швырнули. Синхронно так ногами заработали.
Ну все, Ярик, до скорого.
Девушка кричит, хватает их за плечи, оттащить пытается. Но без толку. А когда истерить начинает, один из громил бьет ее наотмашь и, не давая придти в себя, хватает за волосы. Удар… Отлетела, что кукла. На землю шлепнулась. Кровь из носа хлещет, со слезами перемешивается.
Командир всей этой шоблы возле «уаза» без респиратора стоит, курит, лениво поглядывает на трудящихся ребят. Поднимает мегафон и повторяет то же самое, скользя цепким взглядом по окнам стоящих рядом домов. Наглядный пример, что случается с неповиновенными, ему явно на руку. Поэтому он даже не думает их останавливать. Пускай пример будет ярче.
Ярик не поднимется, лежит, голова вся в крови. «Доги», закончив дело, все еще пораженные невиданной наглостью сурка–хакера, отходят, дают возможность Светке подползти к телу сожителя. Затем кто‑то из троицы спускает курок. Коротко стрекочет АК, пули прошибают оба тела, отбрасывают девушку на спину. Тот «дог», что получил по морде от Ярика, обозленно поднимает ногой на воздух сумки беженцев.
Командир курит, как ни в чем не бывало. Твою мать, сорок первый год, немцы в городе.
Настойчивый стук в дверь, подергали за ручку. А вот и по мою душу. Делаю еще один глоток. Иду в коридор.
— Кто? — по привычке.
— В пальто. Открывай, давай! Ктокаешь там.
— Что нужно?
— Ты че тупой ля?! — заорали с той стороны. — Открывай двери, сука, а то взорвем ща нахер вместе с тобой!
Дом загудел. Там, тут с улицы доносились крики: требовательные мужские басы и женский визг. Работают парни, «порядок» наводят.
Что поделать, открываю. На площадке стоят два рослых гоблина в черной форме: сержант и рядовой, годков по двадцать с лишним. У старшего по званию автомат за спиной, у младшего — на груди болтается, а–ля подставка для рук. На белом респираторе у сержанта клыки вампирские нарисованы, у обоих краповые береты на затылке держатся. Наемнички, блин. Когда призыв был наверняка на матрасы ссали чтоб отмазаться, а сейчас резко на службу подались, где автоматы дают и кашей обеспечивают. Крутота епт.
— Ну и чо втыкаем? — выкатив глаза, резко спрашивает сержант. — Сказано же было: открыть гребаные двери и документы предъявить! Где твои документы, обезьяна?!
— А вы чего, пацаны, пиццу разносите? — зная, чем рискую, все же изобразил на лице недоумение я. — Так ошиблись, наверное, дверью, я не заказывал…
Набросились оба, с ног свалили, разыграли киношную сценку задержания. Я не то чтобы не предусмотрел такой реакции — знал ведь, что им только спичку поднеси чтоб рвануло, — но иначе не мог. Пусть возьму по морде, но подчиняться как бздычный душара я им не буду. Оказал бы сопротивление, как говорится, сразу, если б не автомат в руках у салабона. Ну ничего, будет время еще. А пока пусть почувствуют себя хозяевами положения.
— Фамилия–возраст! — рявкнул сержант, заломив мне руки за спиной и грохнувшись на меня сверху.
— С какой целью интересуешься, служивый? — придавленный к полу коридора, все еще дурю я. — Познакомиться хочешь? Дык я нормальной ориентации…
Пара резких пинков ботинком под ребра от рядового вынудил меня притормозить. От, зараза, еще и сержант нож мой подарочный узрел. Из ножен вытащил, в руке поподбрасывал.
— Шутник, говоришь?! Башку, может, тебе сейчас отрезать? Станет еще веселее. Кто кроме тебя в квартире живет, спрашиваю? Где остальные?
Он с силой воткнул нож в пол прямо у меня перед носом. Ох, как он это сделал! Что в кино. Даже на какой‑то миг не совсем приятный холодок в области копчика возник.
Рядовой тем временем, вскинув автомат к плечу, начал обход моего жилища, громко хлопая всеми дверьми. Издал презренное мычание, когда зашел в туалет.
— Да как‑то неудобно отвечать лежа мордой в пол, — говорю. — Слезь с меня, объясню.
— Перебьешься. Отвечай, падла. На промыслах остальные? С кем живешь?
— Чисто, — крикнул с кухни рядовой. — Походу он сам тут обитает. И пожрать нет у него ни хера, — добавляет. — В ведре консервные жестянки, пакет с макарон.
Обычная процедура у них по мусоркам лазить.
— Магазины, знач, бомбишь, да? — ехидничает сержант. — Мародерствуешь по тихоне? Да? Отвечай, сука! Откуда жрачку берешь?! Или по хатам ходишь?
Можно подумать, вы не ходите. Тут еще разобраться нужно, кто из нас больше мародерствует. Мне‑то себя прокормить, а у вас сколько рыл трижды в день строем в столовку чешут? Но вслух, конечно, этого не говорю.
— Да чего ж сразу «по хатам»? В гараже еще запасы были, — лгу, бесспорно, я уже давно все запасы оприходовал. — Купил все за кровно заработанные. Отпусти, а? Руки затекли. Никуда же я не денусь.
Когда рядовой вернулся в коридор, сержант вытянул застрявший в ламинате нож и позволил мне подняться.
— Дернешься — жопа тебе, — кивнул на сослуживца, который держал автомат нацеленным мне в грудь. — Руки по швам! На ком хата? Руки, я сказал!
— На меня. Сам я живу. Документы на тумбочке, возле кровати, — киваю в спальню. — Хочешь, посмотри.
— Фамилия?
— Салманов. Двадцать девять. Что еще?
Хоть и виду не подали, но задумались оба. Сами ведь толком не знают, какого лысого они тут делают. Трупы нужно вывезти, это правильно, ибо задохнемся скоро — вся Винница уже смердит как задворки бойни. Но для этого санитары есть. Они сами справляются. А эти чего? Ну хавку ищут — понятно. Не нашли, и что? Типа учет ведут, чтоб знать, где и с кем потенциальный мародер обитает? Так глупо это. И понимают ведь наемнички, отлично понимают. В отличие от сути отданного им приказа, потому на гражданских и отрываются. Злость сгоняют.
Сержант смотрит на меня оценивающе, словно приобрести собирается. В какой‑то миг мне даже начало казаться, что все может закончиться мирным путем… Да вот незадача. Только я так подумал, как в его взгляде что‑то незримым образом переменилось. Нет сомнений, он заметил край выглядывающей татуировки у меня на груди: арконский орел на фоне трехконечной свастики — бич бурной молодости, лишавший меня в последние годы возможности расстегнуть верхние три пуговицы на рубашке.
Отодвинув отворот рубашки с таким презренно–брезгливым выражением лица будто там его ждал взорвавшийся гнойник, сержант словно сам себя спросил:
— Это то, что я думаю? — Он связывает чернильный рисунок на груди с моей бритой головой и результат короткого сочетания приводит его в бешенство. — Так ты, выходит, у нас еще и тварь нацистская?! Гребаный скин?
— Да не бери в голову, сержант. — Одну руку я успокаивающе выставил перед собой, вторую приложил к груди. — Сложный подростковый период. Давно уже об этом забыл. Замазать орла все никак руки не доходят.
— Замажешь, сука, — прошипел яростно. — Как раз сейчас и замажешь! — Бряцая железом, он перетащил автомат на грудь. — В две тысячи пятом возле ставки* такие уроды как ты убили моего брата. А у нас только дед был евреем. Бабка, отец — хохлы. Да только вам же по херу, да? Вам бы козла найти, отпущения, на котором бы злость выместить! (*Имеется ввиду ставка Гитлера под Винницей, известной как «Вервольф» (волчье логово).
Во, блин! Яркий пример как юношеская легковесность может сыграть злую шутку в зрелом возрасте! Немного неожиданно, если честно.
Тем не менее, похоже не шутит сержант — полная готовность пустить мне в лоб пулю. И в общем‑то, я его понимаю. Если убили брата, то тут не до наведения порядка во время карантина. Тут есть за что мстить случайно подвернувшемуся представителю нацистской артели. Но, блин, не лезть же мне из‑за этого под пули добровольно!
— Эй, да ладно тебе. Это ошибка молодости. — Я заговорил быстро, мне нужно было максимум затянуть время. — Все мы ошибаемся в таком возрасте. Херней страдаем. Сейчас уже забыл, а тогда, после интерната, со старшими из фа–банды свелся, дурак. Я же детдомовский, кто мне что объяснил бы? Хочешь брить голову — какие проблемы? Но я никогда никого не убивал, клянусь. Просто попал под волну, думал это круто. В пятнадцать лет очень хочется выделиться из толпы, протестовать да хоть против чего‑нибудь. Это было очень давно, и я уже об этом забыл. В армии моим другом был еврей Фельдман, а подружка, с которой мутил вот донедавна — Олька Шустер, еще та «славянка». Клянусь…
Но вместо ответа: щелк! — предохранитель ушел.
В общем, моя брехня не прокатила. Осталось лишь мгновенье на раздумья.
Густобровый рядовой, немного косящий на левый глаз, непрестанно метает взгляд то на меня, то на старшего по званию. Безынициативный лошок. Будет делать все то, что делает серж.
Спасчай себя, Салман. Спасай сам, больше этого сделать некому.
В голове, как это часто бывало в подобные моменты, у меня запустился секундомер.
Я ныряю под ствол сержанту как раз в тот миг, когда он сдавливает курок. Громыхает АК, стучат по полу гильзы, в воздухе появляется привкус порохового дыма, в ушах — звон. А руки сами знают что делать. Хватаю сержанта пониже колен, резко дергаю на себя, отрывая от земли. Он что‑то выкрикивает, падая. У него выбор: отпустить оружие и схватить меня за шею, чтобы если валиться то вместе, либо же держаться за автомат и свалиться мешком. Он выбрал, как я и предполагал, второй вариант и у меня оказалась секунда форы, которую нужно было израсходовать на бровастого.
Изобразив на лице демона из преисподней и издав жуткий рык, я бросаюсь на него. Такое дезорганизовывающее поведение жертвы зачастую вынуждает противника шарахнуться и на какое‑то время (в зависимости от бойцовской подготовленности) впасть в ступор. Но у рядового случился даже не ступор, а какое‑то последствие цыганского гипноза. Его не надо было даже бить, чтобы отобрать оружие. Тем не менее, нога уже выполнила лоу–кик, а рука пошла по контуру радуги, снизу вверх и вниз. Приняв по носу и пропитав респиратор красным, рядовой потерял берет, отлетел назад и ударился спиной в стену узкого коридора. Висевший на шее «калаш» он выпустил из рук, но я на месте. Подхватил, рванул на себя вместе с солдатом, и, став за спиной парня, выставил автомат у него на плече.
Сержант к тому времени уже шмякнулся на ламинат. Направили мы стволы друг на друга одновременно. Одновременно и спустили курки… Запульсировали короткие огневые вспышки внутри направленного на меня ствола, толчками вырвался дым из отверстий пламегасителя.
Разумеется, человеческое тело никчемный щит против «калаша» да еще и с такого малого расстояния. Поэтому, сдавив курок, я толкнул заложника на сослуживца, а сам круто развернулся и бросился на пол, словно там должна была взорваться граната.
Никто из них даже не закричал, что меня даже почему‑то совсем не удивило. Тело моего «щита», принявшее добрый десяток пуль, сползло по стене. Одежда на груди сержанта вздыбилась, словно пули не влетали туда, а вылетали, обезумевшие глаза его остановили взор в окне. На небо засмотрелся, добродетель.
Лихо.
Действовать теперь нужно очень–очень быстро. Сейчас на шум сбегутся братаны, не до вздохов будет. Сдернув ремень с шеи рядового, я набрасываю автомат через голову на спину. Влетаю в спальню, хватаю документы. Если захотят, то, конечно, узнают кто я такой, допросив моих соседей. Но не нужно им облегчать задачу. Тонкую стопочку документов запихиваю в рюкзак, туда же отправляю паспорт, пару фоток из рамок, где возле улыбающихся девчонок можно разглядеть мой сверкающий черепок.
И прожогом обратно в коридор. Выхватываю свой нож из‑за пояса у сержанта.
— Выходной, обрезаний не делаем….
Выбегаю на площадку. В голове еще нет четко просматриваемого плана дальнейших действий, но есть главная задача — покинуть квартиру. Бахнув дверью, я поворачиваюсь чтобы бежать к ступеням… и тут же застываю, как тюремный беглец, на которого со всех сторон пали широкие лучи прожекторов.
Метрах в трех от меня, на уходящих вниз ступенях, стоят три санитара. В латексных костюмах, на лице маски через которые только глаза видно, в руках держат рулоны черных мешков. Представляемая от них опасность могла бы быть низкой, так как лишние железки навроде стволов комфорта в работе не добавляют, но… Так ведь всегда, да? У одного кобура болтается на поясе, а у второго — рация. И оба девайса сейчас весьма некстати.
Заминка длится не больше секунды. А потом как механизм заработал: средний санитар резко отводит руку к кобуре, доставая ПМ, крайний слева хватается за рацию, а правый во все горло, так чтобы было слышно через маску кричит: «Нападение!!!»
Видимо, снизу еще есть отряды. О–о, блин, сейчас, чувствую, начнется развлекуха.
Тик–так, секундомер в голове, тик–так.
В данной ситуации моя позиция была проигрышной: автомат за спиной, достать не успею, а рука занята ножом, который я вовремя не пихнул в ножны. Но мозг в такие минуты почему‑то со мной не советуется. Я бы, может, обратно в квартиру — хоть уже и второй, черта мать, раз! — а ноги сами, выполнив на ходу сбивающий с толку футболистский зигзаг, бросили меня прямиком на санитаров.
Ох ты ж! Средний выстрелил, пуля прожурчала чуть повыше левого уха, шлепнулась в стену.
— Н–на! — кричу.
На лету ударяя стреляющего прямой ногой в живот, я полосую его ножом по руке. Вторая выпущенная из «макарова» пуля стукнулась в дверь к Ивановым. Но пистолет уже в свободном падении. Ох, ну и нерасторопа! Не поймал — ствол перелетел через поручень. Ничего, поднимем позже. От удара в брюхо безоружный санитар сложился вдвое, шлепнулся задницей на ступени и кубарем покатился вниз.
Тик–так, миг продолжается. Теперь просто необходимо было заставить умолкнуть его орущего коллегу, иначе на его крик сбежится весь батальон.
— Заткнись, ур–род!..
Я ухожу от захвата здоровилы с рацией, с рыком попытавшегося объять меня своими мясницкими руками. Хозяин ПМа еще катился к площадке между седьмым и шестым этажами, когда я ударил крикуна кулаком в скулу, затем схватил за голову и шмякнул лицом о пролет ступеней с верхнего этажа. Ножом мог бы еще пырнуть, но, блин, понимаю — не сволочи же они, как «доги». Делом все‑таки занимаются. Да ему бы и этого хватило, но респиратор смягчил удар, брызнув деталями фильтров. Резвым тушканчиком санитар спрыгнул по ступеням ниже, вытаращил на меня расплывчато–обезумевшие глаза.
— Заткнись! — шиплю сквозь зубы.
Но парень, похоже, и не собирался повиноваться. Молниеносно оклемавшись от удара, он сложил руки рупором.
— Нападение же, мать вашу! — закричал. Без фильтров его стало слышно куда громче.
От сука, не ценим, значит, доброты моей?..
Громила тяжко стучит ботинками вслед за мной, но я быстрей. Рацию бы у него забрать, да на всех не разорвешься. Нужно догнать крикуна.
Тот, что в меня стрелял, уже поднялся на ноги. Я ему: «Лежать!». А он: «Саня! — настигающему меня здоровяку. — Саня, забери его! Забери! Уйди на х..!$1 — а это, понятное дело, уже мне.
Коршуном на него налетев, я ударяю его сзади ногой ниже колен, а когда он начинает складываться что твой трансформер, добавляю локтем по респиратору. Трещит пластмасса, трещат кости. Должно в этот раз подействовать эффективнее. Когда он с закатившимися под лоб глазами рухнул на кафель, крикун уже был на площадке шестого этажа.
Если бы он продолжил бег, мне бы его не догнать. Но соблазнился, сволоченок, нагнулся, чтобы пистолет поднять. А вот и зря. Не успеешь же. Наклонившись, он словно специально подставился под удар. Прыгнув к нему, я с разгону толкнул его ногой в ребра. Выронив пистолет так, чтобы он продолжил свое путешествие этажами моего подъезда, он громко «хекнул», упал на спину, перекувыркнулся и ударился о дальнюю стену квадратной площадки. По разбитому лицу пронеслась волна боли. Я думал поднять его еще с ноги, но он неожиданно быстро принял вертикальное положение. Во, живчик, блин. И хоть драться со мной ему явно не позволяла толщина кишки, все же позорно валяться он, по всей видимости, не собирался.
Даже когда я схватил его, вжавшегося в стену, за латексный воротник, он только громко засопел и впился в меня одичалым взглядом. Как кот, который понимает, что его собираются бросить в ванную. Даже и не сразу решишь, что с ним делать. А в общем, что рассуждать? Кончать его надо.
— Я ж тебе сказал закрыть гребаный хавальник… — говорю, приложив ему лезвие к глотке.
И тут же ощущаю удар по голове чем‑то увесистым. В последний миг процессор в мозгу выдал догадку о том, что это было, но осознание того, что я попался как последний лошара, проехалось танком по этой догадке. Воспользовавшись моей кратковременной растерянностью, здоровяк врезал еще и кулаком по печени. А затем одна его тяжелая рука обвила мне шею, а вторая словно в тиски зажала запястье той руки, в которой я держал нож. Мою глотку затиснуло в правой подмышке здоровяка, а я оказался в самой что ни есть неудобной для защиты позе.
Санитар Саня шею мне сдавил так, что затрещали кости, а перед глазами все залило молоком.
— Брось нож, сука! — зашипел сверху.
Я пару раз попытался освободить руку, но в итоге едва не потерял единственный имеющийся у меня козырь. Крикун (надо было тебя таки убить, сучару!) в этот же миг попытался сдернуть с меня «калаш», да только ж он через голову продет, дурачина!
Понимая, что если и действовать, то только сейчас, я делаю нечто вроде шага на стену, что позади меня, сначала одной ногой, а затем второй. И отталкиваюсь что было сил. Не понимая, как такое произошло, что я вдруг стал спайдерменом, здоровяк отшатнулся назад и, абы удержать равновесие, рефлекторно взмахнул рукой. Именно этого я и ожидал. Шестнадцать сантиметров стали легко пробивают латекс и проникают в печень по самую рукоять. Верзила взвизгнул, выпятился на сторону, будто собирался за угол посмотреть, но хрен он ощутил этот удар, если сдавил мне шею еще сильнее. По ощущению, так кадык он мне просто сплющил. Легкие распирает от нехватки кислорода. А верзила заматерился лишь хрипло, коллеге что‑то приказал. Даже когда я повертел ножом у него внутри, на нем это никак не сказалось. Я попытался рвануть его на себя, чтобы свалиться на пол, но тоже ничего не вышло — он словно врос в бетон, танком не сдвинешь.
Вытащив нож, я ударяю его повыше, наугад целясь в подмышку. Это несложно, ведь целиться нужно почти себе в голову. Вороненая сталь скользнула по моему бритому затылку, угодила в цель. Есть. Ослабла хватка, вскрикнул как‑то по–цаплиному здоровяк, ноги его тут же подкосились. Используя миг, я вырываюсь из капкана. Громко затягиваю в мешки воздух, но глаза мои мало что видят. В белом тумане весь подъезд, и звуки через него словно из‑под земли пробиваются.
Сквозь пульсирующие зеркальные круги вижу лежащее на боку тело, красные струи, брызгающие на стену.
«Нападе–е…$1 — лишь слышно, как с другого краю леса. Эк, задрал он, крикун этот!
Оборачиваюсь, выбрасывая руки вперед, как старый слепец. Но пальцы хватают пустоту. Только сейчас я понимаю, что крикуна здесь нет, он действительно на этаже четвертом, а вот первый… Первый, сволочь, на ступенях к пятому этажу, уже поднял уроненный «макаров».
— Та ну нах…
В первый же миг мне хочется бросить в него нож, но я не уверен, что в нужный момент он повернется к нему острием — увесист все‑таки подарочек. Тогда я поднимаю первое, что попадает на глаза — рацию, которой и меня долбанули, — и запускаю в санитара. Тот инстинктивно отворачивается, но все же получает тяжеловатым девайсом по голове.
У меня есть секунда, не больше.
Как кольцо парашюта я дергаю автомат за ремень. Он запутывается в рюкзаке, но в итоге все же оказывается у меня в руках. К этому моменту мое зрение полностью восстанавливается, я достаточно четко вижу грудь владельца ПМа и понимаю, что не попасть в него просто не могу. Мне до жути хочется в этот миг сказать что‑то навроде «Заходи как‑нибудь еще!», но я понимаю, что на это нет времени.
Снизу слышен спешный топот сапог.
Спускаю курок… щелчок и тишина.
— Обломись, с–сучара.
Из‑за маски я не вижу лица истекающего кровью верзилы Сани, зато мне хорошо видны его хоть и потускневшие, но полные злорадства глаза.
Спускаю курок еще раз, надеясь, что это просто недоразумение. Но снова ничего не происходит. Щелчок. Рывком я переворачиваю автомат, и тут до меня доходит. Словно явление из сна вспоминаю, что крикун, который уже ведет сюда подкрепление, пытался стащить с меня этот автомат. Во, дурила, а? Не автомат он ведь хотел с меня стащить, как же я этого не понял‑то?
Он просто отсоединил чертов магазин!
Выстрел… Словно раскаленную арматурину к щеке приложили. Стою, как от розетки отсоединенный. Зацепил же, сволочь! Почти попал.
А топот десятков пар сапог уже на пятом. Бряцают оружием, кроют матом, кричат. Принимай, Салман, это к тебе наемнички на after party прибыли.
Секунда. У меня есть всего лишь секунда!
Втянув голову в шею, я отбросил ненужный «калаш» и наобум ринулся к ближайшей квартире. Еще одна пуля вошла в стену, но уже без всякого шанса достать мое бренное тело. Вломился в дверь к тете Вере, которая к моему дикому счастью, в последнее время не запиралась. Замком изнутри крутанул. Ага, поможет.
Бегом!
Планировка ее квартиры мне доподлинно была неизвестна, но с какой стороны был балкон я знал точно. Мельком заглядываю в зеркало в прихожей. Так и есть, пуля разрезала щеку и ухо, рана кровит. Не больно, боли не ощущаю — палево, емае.
В большой комнате, в постели лежит сама хозяйка. Уже добрых две недели рои мух и их ползающих потомков кормит. Лекарства на журнальном столике, в руке что‑то на письмо похожее. Вонь здесь жутчайшая, но я ее просто не ощущал.
— Здрасьте, теть Вер, — бросаю через плечо, пересекая комнату. — Простите, я без стука.
Знаю, что глупо, а по–другому не могу.
На балконе у нее все аккуратно сложено, в отличие от моего, но порядок меня здесь мало интересует. В дверь уже гулко загромыхали. Ногами выбивают. Сейчас кто‑то умный найдется и замок прострелит. Тут же раздается очередь. Ну вот, я же говорил.
Противопожарный люк в полу привален ящиками с пустыми банками, но это не помеха. Под звяканье стеклотары отбрасываю картонные коробки. Эвакуационной лестницы, разумеется, к соседям ниже нет, их ныне многие поубирали из‑за неэстетичности вида. Пришлось прыгать как в прорубь. Трехколесный велосипед подо мной сминается будто на него упал астероид, падают на пол и разбиваются растущие в горшках вазоны на подоконнике. Что‑то еще звенит под ногами.
А наемники уже вовсю топчутся в квартире тети Веры. Вынюхивают гончие, куда лис девался. Надеюсь, они не сразу догадаются, что я воспользовался балконным лазом, и поначалу — как они умеют! — перевернут все в комнатах вверх дном. Но особо на это полагаться не приходится, если парней десяток, то обрыщут комнату в шесть секунд.
— Сера, на балкон! — уже слышно сверху. — Он сюда пошел!
Епта, быстрее, чем я думал, парни сработали.
— Сука, стой! Голову отрежу, чмырота!
Грохот, звон бьющейся тары — полетели банки тети Веры. Вояки уже надо мной. Отбросив трехколесный велик, я срываю расстеленную на полу дорожку, дергаю на себя люк…
Т–тв–в-в–ою ММММММ!.. Да ну на хер!!! Неужели вот так все и кончится?!!
Черно–белыми вспышками вспоминается лицо директора известной сети закусочных «Вериго» Олега Андреевича Ковалева. Богатенький Буратино. Его же грабили раза три. Поэтому он установил еще одну крышку люка в потолке со своей стороны балкона и, естественно, намертво его задраил. Открыв крышку с этой стороны, я наткнулся на непробиваемый кусок металла, закрывавший лаз с той.
Тик–так… Тик-…
В люк сверху уже сунули пару стволов. Орут «псы», что сумасшедшие. В унисон стрекотнули «калаши». Пули градом пронеслись мимо, разнесли в щепки старый шифанер у стены, разорвали в клочья цветы в горшках, брызнули содержимым соленья под стулом. Псы не видели, куда стреляли, они дырявили все подряд, но в основном, люк. Они думали, я спрыгнул на четвертый и закрылся изнутри.
Но мне не повезло. Сучий люк сыграл против меня. Мне пришлось влезть на подоконник и забиться в дальний угол, чтобы не попасть под пули. К сожалению, отсюда было лишь два пути: прыгнуть с пятого этажа и распластаться кровавой лепешкой у черного входа или шмыгнуть в квартиру и открыть дверь гончим добровольно. Не сложно представить, что меня ждет в таком случае. Поэтому эти оба варианта так же быстро исчезают, как и появляются. А заместо них появляется третий…
Дождавшись антракта, я дотянулся до лежащей на шифанере ржавой гантели, и разбил ею боковое стекло.
… — так…
И прежде чем доги понимают, что я все еще здесь, бросаю четырехкилограммовый снаряд в стекло балкона соседнего подъезда. Гантель пробивает застекленную часть и падает внутрь, но стекло на мою беду не осыпается полностью. Острые края витиеватыми горными пиками продолжают торчать из нижней кромки рамы.
Тем не менее, это единственный мой шанс. Расстояние между рядами балконов первого и второго подъездов — метра полтора. Чепуха, если идти по земле. И почти верная смерть, если прыгать без разгону. Но я прыгаю, не раздумывая. Острые края прорезают рубашку, рассекают плечи. Я чувствую как клоки рубахи неприятно прилипли к телу. Не от пота — это кровь враз пропитала ткань.
Полет длился вечность. Прыжок казался настолько бессильным, что полутораметровый разрыв растянулся в расстояние меж высоковольтными столбами. Поэтому я и не долетел, фарт мой иссяк. И лишь чудом мне удалось зацепиться руками за край заветного, чужого балкона. Но подтянуться было не сила. Острая боль от порезанных ладоней пронизывала все тело, окровавленные осколки кастетом торчат меж пальцев. Кровь стекает ручейками вниз по предплечьям, капает мне на голову.
Я отчетливо понимал, что не продержусь так и нескольких секунд. Мышцы завяли, в них стало пусто, как в гидравлике, с которой слили масло.
Тем не менее, звон битого стекла сработал как будильник. Это доги выбили боковое окно на балконе тети Веры. Я уже слышу, как клацают их автоматы, направленные стволами вниз. Чует моя задница, продырявят как подвешенную на крюк свиную тушку.
От осознания того, что я могу утонуть в шаге от спасительной кочки, силы хлынули, словно кто открыл дополнительный резервуар. Не в мышцы хлынули — мы не в кино, где полумертвый герой внезапно из ниоткуда обретает мощь, — в голову. Я вдруг четко понял, что подняться не смогу, а вот опуститься должен. Ногами я ударяю в стекла балкона на четвертом этаже. Ох, сегодня праздник битого стекла. Качнув ногами, отпускаю руки и забрасываю себя на балкон ниже. Вовремя я схватился за деревянную поперечину, а не то бы запросто мог к полному комплекту сломать еще позвоночник. Но фарт снова со мной, видать благополучный все‑таки сегодня день по гороскопу.
Вваливаюсь в пустой балкон под хор автоматных очередей с этажа повыше. Но он меня не волнует. Даже рикошетом. Не достанут, сучьи выродки.
В полу балкона люка, к превеликому сожалению, уже нет — четвертый этаж крайний для этого вида противопожарных средств. Поэтому я вбегаю в комнату. Спальня. На кровати никого нет, хотя на серванте рядами выставлен стандартный набор для подхватившего лихорадку: таблетки, капли, ингаляции. Продвигаясь в коридор, втягиваю воздух — не врет нос, где‑то есть хозяин квартиры.
На полу валяется аптечка. Ну прям тебе Квейк. У меня есть не больше одной минуты, прежде чем доги вынесут дверь. Я срываю с себя липкую побагровевшую рубашку, выливаю на раны зеленку. Выпучив глаза, раскрыв рот вовсю, кричу… но не издаю при этом и звука. Крик весь в голове. Затем поливаю себя йодом, хлорофилиптом, корвалдином — всем, что было спиртосодержащим. Ведь хорошо понимаю: поликлиника не работает. Выходной до никогда. Спасай себя сам или умри. Кровь нужно остановить любой ценой.
Отрезвев от выжигающего нервные окончания болевого шока, кое‑как протерев спиртом лицо и наскоро перебинтовав раны, я сдергиваю со спинки стула синюю рубашку с длинным рукавом. Под ней обнаруживаю выутюженные как лезвия темные брюки. То, что надо. В темпе молнии меняю прикид. О рюкзаке придется забыть, но это терпимая утрата.
Выбравшись в узкий коридор, и увидев в прямоугольном проеме сине–голубую окраску площадки, я застываю в полушаге. Нет, меня не поражает лежащее на ковре, в тумане мух, раздувшееся тело дяди Володи. Ни видом, ни запахом. Меня поражает то, что все это время входная дверь была распахнута настежь. А на площадке — тишина.
Похоже ль это на то, что подоспели «доги», пока я отмывался и бинтовался? Похоже, очень похоже. Доложили по рации другому отряду? Наверняка доложили. Парни, небось, уже здесь, проем на мушке держат.
В квартиру за мной может и не пойдут — зачем рисковать? — я ведь двоих дружков уже на тот свет отправил. А вот дождаться пока я сам выйду, зная, что нужно делать ноги, могут. И как только выбегу на площадку, возьмут живым. О–о, как они тогда на мне оторвутся. Лучше и не думать.
Тик–так… Тик–так…
В наскоро перебинтованной руке у меня поскрипывает рукоять ножа. Я делаю шаг вперед. В любом случае, выбора у меня нет. Другой раз побывать паркурщиком не выйдет, под подъездом уже наверняка кто‑то есть. Подстрелят и полюбуются как я падаю. Так что — только в дверь. И если будут шмалять, то черт с ними. Пускай шмаляют. Если удастся, воткну кому‑нибудь на прощанье нож в глаз, а нет, то и так сойдет. Немал запас грехов, есть с чем в пекло податься.
Подзадоренный этими мыслями, готовый к любой развязке, даже самой печальной, я шагаю ко входу. Нож на всякий случай держу за спиной. Переступаю порог, взглядом как ударом лазера окидываю залитую солнечным светом площадку. Не подвела интуиция, не пусто здесь. Но с другой стороны — подвела же, зараза. Или «доги» подвели? Через раз такие проворные, что ли?
Частью на площадке, а частью на ступенях в черном мешке лежит труп. Ручки по бокам мешка вытянуты, значит, сносят с этажа восьмого. Возле него стоит санитар. Самый обычный, в грязном латексе, безоружный, на меня смотрит, и вид у него почему‑то такой необычный, словно сочуствующе–извиняющийся. Мол, прости, браток, сопровождение наше совсем безбашно, звери свихнутые, вот и творят. Он будто бы сочувствует мне.
Внизу слышен настойчивый стук в дверь подъезда. Случайно захлопнулась. Или нет? Дверь на кодовом замке, но вскроют быстро. Нужно действовать быстрее.
И тут до меня доходит: санитар ни хрена не понимает. Он привык, что это мудачье постоянно в кого‑то стреляет, но совершенно не предполагает, что стреляли именно в меня, ведь я в другом подъезде! Забинтованные руки у меня спрятаны за спиной, кровь еще не проступила через бинты на новую рубашку, а порезанное лицо сейчас у каждого второго. Чтоб мне провалиться, он принимает меня за случайную жертву дожьего беспредела.
Как я могу не воспользоваться таким случаем? Это же завернутый в бантик подарок судьбы. Чертов дирижабль посреди пустыни. Можно наброситься на него просто сейчас и продырявить ему шею. А можно… Слышите, крики внизу? Это кто‑то из соседей сопротивляться пробует. И знаете, что это значит? Это значит, действуй, д"Артаньян, я их задержу.
— Ты чего, сам? — изобразив едва стоящего на ногах человека, спрашиваю я. Впрочем, особо и играть не пришлось, мой естественный вид был куда лучше театрального грима: лицо бледное, вспотевшее, дышу как от смерти сбежал, и голос как шелестение банкнот.
— Напарник наверху, — глухо отвечает он, поднимая большой палец. — Воду в квартире забыли.
— Слышь, у меня тут это, отец лежит. — Незаметно я убираю нож за пояс, невзначай демонстрирую перебинтованные, пустые руки. — Может, тоже заберете?
— Вообще‑то мы на свалку трупы вывозим, — качнув головой, объяснил он. — Их там тракторами…
— Знаю, — опустив голову, я кашляю, изображая из себя инфицированного. — Но я уже тоже не гробокопатель. Не удержу лопату, сам понимаешь. — Опять нарочито громко кашляю. — С вами батяня поедет, все ж хоть в землю положите, а со мной так и будет на бетоне валяться. Он же человек, не собака. Заберите, а?
— Ладно, — парень пожимает плечами, — заберем.
— Давай я помогу тебе упаковать. Мешки у тебя еще есть?
Парень стопорнулся, посмотрел на меня уже другими глазами. Вроде как тревожные огоньки за стеклами маски мигнули.
— Мы сами заберем, не беспокойтесь. Сейчас напарник вот мой спустится. Или другие подойдут.
— Да чего время терять? Завернем, я тебе и снести помогу. Это же отец мой, я бы хотел его сам. Последний путь как‑никак.
Внизу уже послышались крики и шум возни. Сопротивление соседей сметено, женщина кричит как сумасшедшая. Запищали поручни, завибрировал под ногами пол. Припозднилось «дожье», но мчит по ступеням на всех парах, каждый хочет быть первым, заветным счастливчиком, что до меня доберется. Злости у каждого через край, возьмут если — порвут как газету. Но виду, будто меня это как‑то беспокоит, я не подаю. Нельзя допустить, чтоб санитар что‑то заподозрил.
— Да ты не бойся, он уже не поднимется, — вымучиваю кривую улыбку. — Пойдем, я помогу тебе.
Приближение «догов» явно подпитало в нем самоуверенность. Ну разумеется, разве здравомыслящий человек станет совершать нападение на санитара если к нему бегут столько вооруженных парней? Да и у кого на безобидных санитаров рука поднимется? Они же как раки, которые падаль убирают.
Глубоко вздохнув и сделав пару широких, решительных шагов, он оказался в квартире. Остановился у изголовья дяди Володи.
— А сколько он тут у вас уже леж…
Я ударяю его старым советским телефоном по затылку. От удара, перемотанный изолентой, с набитой под барабан грязью аппарат разлетается вдребезги, а санитар, ойкнув, обмякает и валился на хозяина квартиры.
Ти–и-к–та–а-ак… Часы в голове замедлились, стрелки стали тяжелыми, словно бетонными.
Я срываю с себя дядькину одежду не расстегивая пуговиц. От резких движений начинают кровоточить раны, но я этого не вижу и не ощущаю. Все, что мне сейчас нужно, это облачиться в гребаный скафандр до того, как сюда ворвутся псы. Едва не отрывая голову, я сдираю с санитара маску. Как и думал — пострижен под ноль. По заказу, м–мать. Далее расстегиваю его бело–серый комбинезон.
Парень, лет восемнадцати отроду, не приходит в себя, но издает тихий стон.
Мое желание жить в этот момент настолько велико, что я, казалось бы, мог бы вытащить его из горящей машины ради того, чтобы содрать с него эту чертову униформу. Даже если бы он весил полтора центнера. Но он был тощ, а потому легок. В состоянии аффекта, в котором я сейчас пребывал, мне даже не понадобилось мобилизировать все внутренние силы, чтобы всего за пару секунд костюм санитара уже вжикнул на мне. Все случилось само по себе, будто я сотни раз до этого сдавал норматив по одеванию санитарского спецкостюма.
Маску я натянул ровно в тот момент, когда топот ботинок стал слышен настолько громко, что казалось, будто «доги» топчутся уже у меня за спиной. Я готов. Распознать меня можно разве что по обуви и глазам. Но, надеюсь, в спешке господа наемники этого не заметят.
Я сначала думал запереть парня в ванной, но они же найдут его. Начнут шнарить и найдут, и тогда мой план точно провалится. Нет, нужно действовать иначе. Иначе…
Вот он, этот самый миг — когда несомый из глубин естества липкий ком, который навсегда выворотит стопоры человечности, уже почти докатился в мозг. Я отчетливо понимаю, после этого мне никогда не стать таким, каким я был прежде. Но иного выхода у меня нет. Они не должны его найти.
Чувствуя, как с неестественной, сверхвозможной для человека частотой лупит в груди сердце, и как наполняется горячей кровью изнутри санитарский костюм, я хватаю парня на плечо и выношу на балкон. Он уже открывал глаза, и лицо его морщилось от боли. Еще мгновенье, и он окончательно придет в себя. Спехом, но в то же время будто не своими руками, я набрасываю ему на голову свою пропитанную кровью рубаху, наматываю на шею рюкзак, а его семейки и без того отдаленно напоминают мои широкие ситцевые шорты, которые я закинул под кровать.
Прости, парень, прости… Тебе просто не повезло с туроператором. Не в люкс ты попал.
«Доги» в квартире, я слышу как скрипит паркет под тяжестью их берц. Они будут стрелять в любого, кто попадется на их пути. Они готовы растерзать меня как львы лань. Они орут, чтобы я вышел к ним с руками на затылке, и врываются в комнату ровно в тот момент, когда ноги парня исчезают за окном балкона.
Парень даже ничего не понял, вскрикнул почти над самой землей. Грохнулся грудью на бетонную рампу у входа в подъезд, повис головой в подвал. Дежурившие, как я и предполагал, «доги», неспешно к нему потянулись. Правильно, чего спешить теперь?
Те же, что вбежали в комнату, пять или шесть человек, грубо меня отстранили от открытых створок, выглянули вниз.
— Как это случилось? — спросил один из них, глядя на мертвое тело внизу.
— Да я и сам не понял, — объясняю, едва ворочая закостенелым языком. — Хотел его остановить, но он сказал что‑то типа «зае*ало меня все», и выпрыгнул.
— Не дождался лифта, прыгун херов, — удовлетворенно потянул другой. — Жаль, что не выше.
— А куда ему тут было кондярить? — загнусавил третий. — По любасику на нас вышел бы. Так что подвезло еще фраеру, что откинулся сразу. А то я бы ему кишонки на уши повесил.
— Э, ну чего ты там таращишься? — спросили сзади. — Не видел мозгов на асфальте никогда, что ли?
Мне на плечо легла тяжелая рука. От этого прикосновения морозный столб прошиб все тело, а сердце, досель отстукивающее невероятный темп, на мгновенье просто как в колодец кануло. Наверное, сейчас узнать чужое лицо под маской не составило бы и малейшего труда. Но я изо всех сил стараюсь унять себя и просто мое счастье, что в этот миг все смотрят вниз, а не на меня. В отличие от напарника, который если бы тоже выглянул…
Мать, от скольких же еще факторов случайности зависит жить мне или нет?
— Пошли, я что, сам его тащить буду? На шестом еще один жмур есть, а на третьем аж четверо. Воду будешь?
Он протянул мне бутылку, но я не взял бы ее, даже если б мне в рот насыпали песка.
Тащусь за широкоплечим санитаром словно в бреду. Стрелки внутренних часов осыпались от тяжести, ось вращается впустую. Мы выходим на площадку, поднимаем тело в мешке за ручки и сходим по лестнице. Я не ощущаю рук, я не ощущаю несомого веса, я пытаюсь понять, сколько времени уже прошло и сколько пройдет еще, прежде чем они поймут, что внизу лежит не тот. Я докидываю себе лишние очки форы за то, что «доги» могут не знать всех санитаров в лицо, это ведь две разные конторы. Но как быстро к лежащему парню доберется другой санитар и поднимет тревогу, узнав в «прыгуне» своего? Или как быстро сами «доги» разгадают этот ребус и обнаружат между мной и суицидником не менее десятка явных десять отличий. И возраст, и отсутствие ран, и телосложение в целом. Некоторые ведь из них видели меня свисающим, как обезьяна, с балконе соседнего подъезда. Как быстро они поломают мою легенду?
А чреда лестничных пролетов не заканчивается. Все вниз и вниз, и вниз. Неужель сразу в ад заносим?
Напарник что‑то бубнит, я его не слышу, по крайней мере не отвечаю, а он, спасибо ему, и не требует от меня никакой реакции. Все, что я расслышал, так это то, что вскоре «все это накроется медным тазом» и «не будет никакой санитарной службы». Но, как и прежде, я оставил это без внимания.
Я просто шел. А когда вышел на свет, мне показалось, будто я покинул темную, сырую пещеру после нескольких дней бесцельных блужданий в ее лабиринтах. Под теплыми лучами стало легко и спокойно, мысли упорядочились, сердце остепенилось. Идеальное расположение духа для безумных поступков.
Мы передаем труп другим двум парням, которые стоят возле мусоровозки, а те в свою очередь, передают мешок другим двум, которые стоят на бортах. Кто‑то из последних спрашивает моего напарника, что там случилось, интересуются, что за стрельба и в кого палили, но тот вяло отмахивается. Мол, не знаете разве, в кого могут стрелять? В людей обычных, не в инопланетян же.
— Идем, Суриков, у нас дел еще по горло. Эй, ты куда? С тобой все нормально?
Я понимаю, что он обращается ко мне, но остановить меня сейчас может разве что пуля. Я решительно шагаю прочь от машин, затылком ощущая отправленные мне вслед взгляды. Они еще не понимают, но скоро им все станет ясно. Для некоторых, с той стороны дома, где лежит разбившийся санитар, уже все ясно, я это просто чувствую.
Срываясь в бег, я слышу крики за спиной. Один из голосов мне очень знаком. «Нападе–е-ние!» Привет, крикун, никак не угомонишься? Рожок мой у тебя? Побереги, чует нос, пересечемся еще.
А затем к ним добавились короткие автоматные очереди. Зря. Я бегу как ошпаренный, не чувствуя ног и усталости, не видя дороги перед собой и ни о чем не думая. Я спокоен, как тренер, чья команда уже в первом тайме загнала сопернику три банки. Мне все удалось, остальное издержки. Если «псяры» не знают потайных мест этого района, им ни за что меня не догнать. Ни за что не найти.
Но я все равно продолжаю бег. Последующие два года я почти не останавливаюсь. И даже когда пробираюсь незаметно как призрак, я все равно бегу. В голове, в подсознании, в мыслях. Внутренне я продолжаю бег, ведь остановиться — значит…
Да, умереть.

Глава 3. Невада 

24 октября 2016 г. 03.15 
3 года 4 месяца после эвакуации 
Мы выкурили сначала по одной, потом еще и еще, закоптили комнату хоть топор вешай, а разговор все не шел. Ну как «разговор»? Женьке‑то меня особо спрашивать было не о чем, тут все и так понятно: тягач есть тягач, мотивы ясны как Божий день. А на мои попытки развязать ему язык он отвечал нехотя, с бесящей минутной задержкой, и без капли конкретики в словах. То ли по натуре был такой неразговорчивый, то ли после замеса в павильоне никак отойти не мог, но судя по его виду, так кирпичи он бы таскал охотнее, чем языком плескал. Поэтому я, ощупав обволакивающую его невидимую и непробиваемую скорлупу, умолк и сам. Тут было над чем поломать голову и без слов.
Доверял ли я ему, оказавшись в одной комнате? Нет. Ожидал ли от него западла? Да. Но все это скорее по обычаю, чем из‑за того, что он был из проклятого псячьего клана. Просто по–другому я не умел: пару лет в изоляции, знаете ли, никоим образом не воскрешают прежнего чувства веры в людей. Какими бы добрыми качествами, навроде бескорыстного спасения из западни, они не обладали. Мне они и такие нравственные видятся не лучше китайских машин. И вроде бы кондиционер тебе, и хромированные вставки на консоли, и набор опций как в дорогой иномарке, просто глаз радуется, а душою все равно понимаешь — дерьмо ведь. Насквозь дешевое дерьмо, завернутое лишь в блестящую упаковку. И все, что нужно этому дерьму, это то, чтоб ты купился на его кондиционер. Купился и бабло выложил, а что будет потом, эту жестянку не интересует.
Но Жека был вне обобщенных мной категорий людей. Я не доверял ему, но и обманкой он мне не казался, уж я‑то знал в этом толк. Скорее он был похож на человека, который привел в дом помирающего с голода дворнягу, накормил и разрешил лечь на коврике, но при этом совершенно не понимал, зачем он это сделал. От великодушия своего, аль с расчетом каким, чтоб дом охранял?
Прикрывшись занавеской, он стоял у окна и, спершись плечом на стену, курил. Изредка потягивал из дородной дюралевой кружки кисло–приторную брагу собственного приготовления. Пряча сигарету в кулаке, абы с улицы никто случайно не заметил тлеющего уголька, он что‑то высматривал. Может, придти кто должен, и ему не хотелось пропустить торжественный миг встречи?
В безлунной темноте познеоктябрьской ночи поблескивали только налитые легкой безуминкой его глаза.
Какое‑то время я также стоял с другой стороны окна и таращился на улицу. Но поскольку смысла во всем этом так и не отыскал (ибо если он ожидал штурма бывших его сослуживцев, то почему решил, что они зайдут к дому именно с тыла?), интерес к рассматриванию темных силуэтов быстро иссяк. Я уселся на диван и налил себе в стакан еще немного браги. Градус, коим она немного отличалась от остальных забродивших помоев, был просто ничтожен, но посредством голодного желудка, она таки разбавляла кровь. В голове как‑то приятно потяжелело и в ноги стало тепло. Пока опорожним полторашку, глядишь я и вовсе расплывусь тут что сыр в микроволновке. И домой уже, глядишь, не тянет.
Рядом на диване лежит мой трофей. С полной обоймой, чем не мог не радовать. Мне не нравилось это новаторское издевательство над почтеннейшим оружием века, вылившееся в экспериментальную булл–паповскую дефрагментацию, но в целом наличие нового оружия тешило. Оптика особенно. Упираю его в прикладом в плечо, целюсь в окно. Блин, непривычно держать. Все равно, что сесть в машину, у которой руль и педали выведены к заднему ряду сидений. Рулевать как бы можно, но без определенной приноровки явно не обойтись. Затем беру в руки свой «укорот», словно на веса кладу. Верный боевой товарищ, не раз жизнь спасал. Но, елки, старый же чертила, семьдесят девятый год это тебе не вчера из ящика с соломой достали. А «вепрь» даже на ощупь свеж, пахнет еще заводским маслом.
Не дурак я, сердцем понимаю, что лучше старое советское, чем новое украинское, а прагматичный мозг все равно вторит: «новье, новье». В принципе, с оружием особых проблем нет, а вот с патронами… С ними дело похуже обстоит. Они как мед, знаете? Если они есть, то — тррр! — и их сразу нет. Беречь надо.
Отсоединив рожок от АКСУ, выщелкиваю на ладонь шесть патронов. Небогато наследие, думал, хотя б десяток останется. Прячу остаток тщательно в карман как босота мелочь.
Отвлеченный на мое бряцанье, Жека поворачивается от окна.
— Определился? — спрашивает.
Это был первый заданный им вопрос.
— Угу. Покатаю эту хрень, — я похлопал «вепря» по раме, — вдруг понравится?
— Левону нравилось. Отстреливать вас. Закономерно, что ты его выбрал.
— Хм, — я проглотил остатки темной, спиртонамекающей жидкости. — Не человек владеет оружием. Наоборот. Это оружие шепчет ему о том, какой он сильный и страшный пока держит его в руках. Самой железяке по боку в кого стрелять. Сегодня в тебя, завтра в меня. Она не перебирает. И не чувствует при этом ни хрена.
— Интересная теория. — Он выпустил ноздрями дым и бросил окурок себе под ноги, растоптал. — Сам придумал?
— Неа, книжку умную прочел.
— Начитанный философствующий тягач. — Жека отвернулся к окну, вздохнул. — Надо же, как повезло.
— А то. Я еще и не такое рассказать могу. Но, может, лучше ты что‑нибудь расскажешь? Например, из‑за чего карусель на «Урожае» завертелась? Нет, за что нас хлеб–солюшкой встретили ясно. А вот у тебя что за теры со своими корешками набугрились?
— Все не можешь понять, отчего я тебе хребет не продырявил? Да, головоломка. Планеты так выстроились, устраивает ответ?
— М–м, «дог$1 — астролог, — зная, как вояки ненавидят когда их называют «догами» все же сказал я. — Глядишь, и мне с тобой скучно не будет. А что еще тебе звезды подсказали? Допрет начальство, что ты своих торцанул, а?
Женька отреагировал не сразу. Я уж начал было думать, что он снова будет отвечать как знатоки в том интеллектуальном шоу, не ранее минуты, когда он отделился от стены, взял со стола бутылку и подошел ко мне. От него разило сигаретным дымом и брагой, но выразительней всего был его мерцающий во тьме колкий, холодный взгляд. В этот миг он был так похож на истинного «вована».
— Послушай, тягачок, — поставив ногу на диван, он возвысился надо мной гранитным утесом. — Во всей этой херне как‑то растерялось главное, и я хотел бы чтоб ты кое‑что для себя уяснил. Да, я оставил тебя в живых, и сделал это намеренно. Но это ни хрена не делает нас закадычными дружбанами. Даже просто случайными попутчиками. Есть ты, и есть я, и существуем мы, философ, в разных плоскостях. Абсолютно разных. Не важно, что ты на моей квартире. У тебя нет права задавать тут какие‑либо вопросы. А если тебе уж так интересно, то мне по херу что там допрет мое начальство, оно уже не мое. Если я пошел против своих, значит, у меня были на то причины. И ты сильно ошибаешься, если считаешь, что я сейчас начну изливать перед тобой душу или объяснять что‑нибудь. Лучше в церкви свечу поставь, что сам с маслиной в спине не валяешься, и не лезь, куда без вазелина не лезут. — Он отпил с горла, громко треснув пластиковой бутылкой. — Ты — мой должник, понял? Долг я непременно с тебя стребую. И если ты не гнида — а не стрельнул я в тебя только потому, что мне показалось, будто это не так, — то мое поручение ты выполнишь. Будем считать тогда, квиты. Расходимся и больше никогда не встречаемся. Вот и вся головоломка.
Его смердящая брагой речь, несмотря на брутальный, подчеркивающий главенствующее положение «дога» в этой квартире, тон, много что для меня прояснила. Например, мне стало, наконец, понятно, почему он оставил меня в живых. Нет, не пожалел, и уж конечно, не провидение разлепило ему веки, мол, по что же в невинный люд стреляешь, ирод? Возможно, не оглянись я и не встреться с ним взглядами там, в павильоне, и меня бы здесь тоже не было. Но не в этом суть. Он рванул против своих, и не собирался отмазываться. Теперь придется какое‑то время не высовываться. А меня он потому и в живых оставил, чтоб я из сердцервущего чувства благодарности и долга выполнил его поручение.
В ответ мне хочется рассмеяться ему в лицо. Знаете, доверять тягачу все равно, что положить деньги на депозит в сомнительном банке в разгар кризиса. Кому–кому, а «догу» рассчитывать на тягачевскую совесть как‑то уж совсем по–пионерски, мол, я тебя выручил, теперь ты меня должен. Не потерялся ль ты часом, милок? Слышь, чего захотел? Может, еще расписочку кинуть, на случай если не выполню обязательств? Или мобильный телефон в залог оставить? Да любой другой тягач на моем месте сейчас бы только руки потер. А при случае вскрыл бы ему глотку, от имени тягачевского всему вашему роду «дожьему», и всех делов. Ишь, в должники записал. Кредитор, ля.
Хотя… Разумеется, я не сука. За продленную жизнь могу и подсуетиться, если речь о чем‑то реальном, что в моих силах. Но если он закажет Вертуна грохнуть, мне придется послать его нах (в уме, ясное дело) и списать долг на неточности перевода. (*«Конфетка$1 — кондитерская фабрика, главная база военных). Иначе овчинка выделки не стоит: не сдох от маслины на «Урожае», так вздернут на фонариках у драмтеатра.
Он убрал ногу с дивана, выпрямился. Опять поражаюсь его храбрости: у меня ж «вепрь» по–прежнему в руках, повернул на сорок пять градусов дуло, курочек придавил и прощай, Жека.
— Будешь? — спрашивает.
Я подставил ему стакан, и он налил до краев. Затем наполнил свою кружку, бросил пустую бутылку на ворсистый ковер и уселся в кресло напротив меня.
— И что за поручение? — любопытствую, сделав пару глотков и подождав, пока он сделает то же самое.
— Утром скажу. Можешь покемарить пару часиков, я тут подежурю. — И добавил потом тише: — Не ссы, не удавлю. Хотел бы, уже б давно уложил. Мародер Ахмет, блин.
— Да я и не ссу, — отвечаю, допив налитое большими глотками. Хотел сказать что‑то еще, но слова сбились, перемешались и так и остались висеть на кончике языка. К тому же насчет подрыхнуть идея была неплоха, выпитый шмурдяк располагал к тому чтобы протянуть на диване ноги. Поэтому я, не особо скромничая, влез с ботинками, заложил руки за голову и закрыл глаза. Автомат, как регалия, с которой пращуры хоронили воинов, остался лежать у меня на груди. Не особо мне на него рассчитывать, но так спокойнее.
Когда я проснулся, было уже светло. Все так же серо от затянувших небо бетонных клубков. Взглянул на часы. Одиннадцать. Ничего так сончик младенца. «Вепрь» продолжал лежать на груди, Жеки в комнате не было.
Я сел на кровати, позевал, продрал глаза. Затем отсоединил рожок и проверил наличие патронов. Фобия у меня, знаете ли, с каких‑то пор боюсь оказаться с оружием без магазина или патронов. Похмелья не ощущаю — много чести для этой браги, — зато привкуса во рту на все деньги. Будто водку под один огурчик целую ночь жрал, а потом еще и кошаки в рот нагадили.
Скрипнула входная дверь и я, враз забывший о несвежести дыхания, вскочил на ноги и сжал в руках непривычного на ощущения «вепря».
— Чего напрягся? — донесся с коридора спокойный голос. — Туалет у соседей напротив, если что. Или по диагонали. Или этажом ниже, — пауза. — Или выше. Здесь все открыто.
Это как раз кстати, поскольку еще одним эффектом действия мутновато–багровой закваски был переполненный пузырь, опорожнить который надо бы в первую очередь.
Выйдя в коридор и встретившись с Жекой лицом к лицу я наконец‑то смог его как следует разглядеть. При дне, без маскировочных полос ваксы и переодетый в черный спортивный костюм, он казался обычным парнем. Примерно мой ровесник, скуластый, темноволосый, с типичной армейской стрижкой. И если бы не шрам, двумя глубокими бороздами пересекший бровь и щеку, его внешность могла бы казаться незапоминающейся. Но шрам этот был таким же опознавательным знаком, как торчащий с рюкзака красный флаг на длинном древке. Появляться с таким в городе, несомненно, стремно.
Между тем, в его взгляде я не узрел прежней злобы. Что‑то другое сквозило там, тщательно прикрытое влажной пеленой спокойствия и сосредоточенности, что‑то искрящееся, тревожное, ожидающее беды.
Не глупый он ведь, Жека‑то. Понимает ведь, что теперь будет. «Псы» на ушах все, задействуют и гражданских стукачей. Ведь ни хрена себе оказия, среди своих крыса объявилась! Тут не махнешь рукой, надо из‑под земли изменщика достать и показать, что с такими делают. А то глядишь, селяне и усомнятся в прочности своей крыши. Что тогда будет?
Нет, мы, свободные тягачи, тоже частенько патрулям взбучки задаем. И не раз всех валим. Но то другое дело: солдат, павший в борьбе с тягачом — неминуемый расход, нормальное явление. А вот саботаж, устроенный кем‑то из личного состава — это уже западло. Это может указать на недостаточность дисциплины и надежности бойцов. Дарить такое, конечно, нельзя.
Небось, уже осведомили «псы» тех, что за небольшую плату их регулярно инфой подкармливают. Так что при всей кажущейся простоте, не выявить себя даже в опустевшем на 75% городе нужно иметь фарт. Особенно, если у тебя есть «особые приметы» на лице. Так или иначе, «дожье» командование держит руку на пульсе города. Сомнений нет: рано или поздно того, кто решил пырнуть под ребра своим, найдут и выставят на всеобщее обозрение кишками наружу.
— Ну так что за поручение? — спрашиваю, вернувшись из соседней квартиры.
Бывший «пес» стоял, как и ночью, спершись плечом на стену, и курил.
— Хавать будешь? — проигнорировав вопрос, спросил он, продолжая всматриваться в окно.
— Долг мой увеличиваешь?
— За счет заведения. На кухне.
Когда в желудке марш, юморить не особо хочется. Предугадывая, что же меня ждет в самой востребованной комнате, я напряг обоняние. Впрочем, уловить какой‑нибудь другой запах в пропитанной дымом комнате оказалось просто невозможным. А на завтрак у нас были два высушенных карася размером на ладошку, лежавшие на развернутой газете, и полстакана воды. Дождевой, разумеется. Недосоленная тарань, зеленоватая вода — вот он, завтрак тягача. Не кура–гриль, жаль, но ничего, ушла рыбка как миленькая.
— Задача на пару часов работы. — Жека стоял под аркой кухни, в зубах у него прыгала незажженная сигарета. — Нужно будет человечка одного найти. Я бы тебя не просил, но сам понимаешь, зашхериться мне пока надо. Не смогу по городу гулять, — неопределенным движением руки он указал на лицо. — А времени в обрез. Никогда бы не подумал, что придется на тягача рассчитывать, — он будто бы сам только что подумал, о чем я недавно говорил. — Но жизнь забавная штука, верно? И если ты не полная с–с…
— Проходили на прошлой лекции, — перебил его я. Ну не в жилу мне было слушать очередной раз о том, на что он надеется.
- …то сделаешь то, о чем я тебя попрошу, — закончил он мысль, минуя подозревательную часть.
— Валяй.
— Человека зовут Руно. Это… последний раз нам пришлось бежать в разные стороны, поэтому точку и время следующей стрелы согласовать, как понимаешь, не удалось. Человечка надо будет поискать. Не по всей области, не морщься. Кое‑кто из Каталовских может быть в курсе…
— Это чего, юмор такой, что ли? У отморозков о ком‑то спрашивать? Да я только покажусь в районе тюряги, бошку свернуть могут.
— Да подожди ты, выслушай сначала. Беспонтовая она все равно, бошка твоя лысая, — отмахнулся Жека. — И незачем к тебе к самим Каталовским идти. Там чел один есть, дозорный, в башне сидит. Это наш человек. Значит, запоминай. По диагонали севернее, напротив тюрьмы, двухэтажка из белого кирпича — офисы, банк на первом этаже, нотариус, еще какая‑то хрень. Запомнишь? Заберешься на крышу, там тарелка будет с черной точкой посередине к тебе повернута. Развернешь ее в сторону тюряги. Только тихо там, чтоб не спалил тебя никто. Подождешь на первом этаже в кабинете управляющего. К тебе придет дозорный этот, Русланом зовут, погоняло Чирик. Объяснишь, что к чему, возможно, он чем‑то поможет. Как найдешь, передашь вот это, — он вытащил из кармана ключ. Блестящий, серебристый, с длинным широким черенком и хитрой формой изломов. Явно не от квартиры, даже не от той, где деньги лежат. На пластмассовом держателе отпечатана цифра "2". — И еще. Если попросит — помоги, ладно?
— Помочь? — Я взял в руки железку. — Чем именно?
— На месте, если что, решишь. А от меня просто передай ключ. Только не теряй голову и не тычь его во все двери, поверь мне на слово: ни хавки, ни патронов он тебе не даст. И хорошо бы его не потерять. Есть потайной карман?
У любого тягача должна быть нычка в одежде. На всякий случай, чтоб при обыске не нашли, например, запасной патрон. У меня такая была под изгибом воротника, и пятый патрон пришлось заменить на ключ.
«Дог» оценил нычку, хмыкнул, кивнул. Сойдет, типа.
Впервые обнаруживаю себя в таком положении за последние годы. Как в старые добрые времена, когда было начальство и приходилось выполнять возложенные обязательства. Даже чувствую, как осознанная ответственность начинает выстраивать планы в голове, просчитывать боковые варианты и выискивать возможные пути отхода с Тяжилова*. (*Тяжилов — район в Виннице). И все это только ради того, чтобы не подвести «дога»?.. Он, часом, в эту брагу ничего мне не подмешал, чтоб совесть мою пробудить?
Жека чиркнул спичкой и изучающе смотрел на меня пока сигаретный дым не начал щекотать ему глаза. За это время его шрамы, казалось, стали еще явней и глубже. А затем спросил:
— Как кликать‑то тебя?
— Глеб, — ответил я.
— Меня Евгений. И это… — он затушил спичку, бросил под ноги, — не со зла я ночью. Накипело просто. Хочешь знать, кто я? Старлей, служил в Хмельницком, в десантуре. Служил, пока вся эта хрень с «африканцем» не началась. Родители мои сразу, — он затянулся и вытащил изо рта сигарету, отвел глаза в сторону. — Жена чуть позже. Когда вышел «пятьсот десятый», о мобилизации, я вернулся на службу. Иначе сам бы пулю себе в лоб. С Хмельницкого в Винницу перебросили, тут гарнизон развернули. Ну а что потом, ты уже, наверное, знаешь… Зеки, абреки, х*еки, всякий сброд к нам наемниками потащился, за хлеба кусок и крышу авторитетную. Гашев, полковник, командир наш, сразу было обрадовался, мясо, мол, можно их руками черные дела воротить. Да только хером в стену он попал. Зеки поначалу для близира подчинялись, а потом на службу забили. И на Гашева заодно. Жлобье всякое теперь у руля внутренних войск, Глеб. Понимаешь? Я бы их, сука, как мышей передавил бы всех. Да только задрался я с ними поодиночке разбираться. Вот здесь они уже все! — он пару раз ударил себя ребром ладони по шее. — И тюфяки эти в погонах тоже. На базе ничего не решают, так, текущие задачки выполняют, как я вона прошлой ночью. Гашев изображать пытается, будто все под его контролем. А за ним сходка бл*дская сидит, кукловоды гребаные, как решат, так он и скажет. Ни за что, черти, нас не держат. Прикрываются только, открыто еще не заявляют, что боссы теперь они. Гашева не свергнут, чтобы солдаты не разбежались. Кто ж черновую работу тогда выполнять‑то будет? Ненавижу сучар. Жаль, что они не отправили больше народу вам на засаду. Я бы их всех! — он шлепнул кулаком в стену. — Но ничего, недолго им осталось. Недолго.
Вставив сигарету обратно в зубы, Жека обернулся и пошел прочь из кухни.
Решил все‑таки объясниться, открыть душу. В принципе, они и так понятно было. Военный, которому не в жилу под бычарскую дудку плясать, не такое уж и редкое явление. Но кого винишь? Раз допустил, чтобы мразь всякая в командирские кресла уселась — вини себя. Чего ж ты, коль ретивый такой, сразу не просек, что под тебя роют? Однополчан не организовал, чтоб вовремя наемникам на место возле параши указать? Иль, на крайняк, командованию не доложил? Капитан должен знать, чем дышит его команда. А если капитан сам лошок, у которого из‑под носа корабль уводят, то получается, что команду винить не в чем. Правда–матушка там, где сила. И большинство.
В целом, конечно, я разделял его позицию. Понятно же, он ведь не "дог", он — военный, от волос своих русых до подошв ботинок. Человек наверняка правильных устоев, закаленный, смелый, решительный. Ничего общего с тем быдлом, что встречается на пути и имеет "конфеточную" прописку. Возможно, будь такие, как он, у руля, и жилось бы всем нам спокойнее. Глядишь, и порядок какой‑то был бы. Даже в наших каменных джунглях, где не существует иного закона, как для каждого своего собственного.
С другой стороны, я ведь и сам в десантуре полтора отслужил, старшину на дембель дали. Так что… душой я на стороне Жеки, хоть мозг и продолжает твердить о соблюдении независимости и неподчиняемости.
Он продолжал выглядывать в окно пока я напяливал на себя автомат и одевал бушлат.
— И сколько у тебя прыжков? — спрашиваю.
— Тридцать два. — Он оглянулся, казалось, удивленный моим вопросом.
— А поднимали на чем?
— Да на всяком: и на "мишках" восьмых, и на "илюше" восемьдесят шестом. Даже старичка один раз беспокоили, Ан–два который. А ты чего, тоже прыгал? — в его глазах заискрила скупая, но все ж неподдельная радость. Кажется, я нащупал близкую для него тему. Ночью бы так.
— В Хыровской дэшебэ срочку тянул, — говорю. — Восемь прыжков.
— Десантник, — грустно улыбнулся Евгений. — Сколько полос на тельняшке?
— Да ну брось ты, нашел тоже салабона. Еще спроси, сколько строп у парашюта. Две полоски на теляняшке.
— Теперь я понимаю, почему не подстрелил тебя на торжке. Не ошибся, знать. Какие планы на следующее второе августа, дембелек?
Он протянул мне руку. Диковинный это жест — рукопожатие, но я ответил на него с охотой.
— Как всегда: нажраться, настучать кому‑то по роже и купаться в фонтанах. — Мы оба тихо поржали, смехом как у беженцев с психушки. Лицевые мышцы просто отвыкли изображать нечто подобное. — День десантника, ема. А вообще… дожить бы.
— Да. К сожалению, — глаза у старлея потускнели. Все, прошла сиюминутная расслабленность. Отпустил мою руку.
На миг во мне проклюнулось даже нечто похожее на желание к соучастию. Братство десантников, чем плохо? Собрать исключительно толковых парней, сколотить свою банду и… Нет, желание испарилось слишком быстро. Я — одиночка, и все на этом. Не смогу я быть под чьим‑то началом, даже если он будет обладать свойствами правденого полководца. Человеком, похожим на Евгения.
Нет. Увы.
Незаметно покинув унылую двухэтажку, я двинулся к своему дому.
Уж как знаешь, Жека, а кое‑что я сделать просто обязан. Окольными тропами, заросшими дворами, держась у стен домов, убыстренным шагом и по привычке втянув в голову — если приходилось пересекать открытые пространства, — я добрался до своей Пирогова–стрит примерно за полчаса. По пути слышал, как в одном из частных домов плачет дитя, а улюлюкающим пением его успокаивает мать. Ражий, длинноносый мужик, похожий на небезызвестного Печкина не только внешностью, но и наличием светло–коричневого плаща, вынырнул под моросящий дождь из подъезда и, не обратив на меня внимания, быстро удалился в попутном направлении. Пышнотелая средних лет хозяйка вывешивала белье во дворе стариковской двухэтажки. Она посмотрела на меня с презрением, будто я ее дочь осеменил, и вопросом, мол, ну и чего ты тут шастаешь? Затем, когда до дома оставалось не больше сотни шагов, встретились двое мужиков. Не знаю кто они, но местные. Выдали свое предопределение посредством «кравчучек» за плечами и неровно прилегающими к спинам бушлатами. Верняк, АКСушки прячут. Разминулись без слов, только выжгли друг друга глазами, вычисляя возможные намерения. Расходимся как обычно на своем районе: дав понять, что лучше проходи мимо. Тем более что и они, и я тащились порожняком. К чему петушиться?
Парадокс ношения тягачами оружия был налицо. С одной стороны, без него не обойтись: и аргументировать требования легче, и как сдерживающий фактор лучше не найти. С другой, ходить с ним открыто, типа держись‑ка от меня подальше, вишь какая у меня пушка — по меньшей мере глупо, ибо оружие (или, что еще важнее, патроны) тоже товар, причем довольно‑таки дорогой. Демонстрировать его, все равно что гулять в бандитских кварталах с гайками брюликов на пальцах или золотым тросом на шее. Ну а в третьих, быстро достать «калаш» из‑за спины во время назревающего конфликта — реальная чертова проблема! Очень часто не хватает злополучных нескольких секунд. Вывод: оружие нужно носить за пазухой, и доставать заранее, если предчувствие подвеивает запах жопы. В этом ракурсе выгодным кажется короткоствол, но, блин, патроны к «макарону» гораздо больший дефицит, чем автоматная пятерочка. Так что нигде нет совершенства.
То, что приходили гости, я понимаю, как только хватаюсь за задвижку калитки. Я не педант по натуре и аккуратность отнюдь не моя отличительная особенность, тем не менее, мне достаточно взглянуть на свой двор, чтобы понять, что болотные следы кирзачей принадлежат не мне и не моим мертвым ночным сообщникам. Здесь топтался кто‑то другой. «Доги»? Вполне возможно. Года три назад они частенько по дворам ходили, отмечали места, где тягачики осели. Правда, забросили этот сизифов труд быстро: последние вели бомжацкий образ жизни и очень часто ночевали там, где хозяева оставили чего пожрать.
Знали ли «доги» где живу я сейчас? Конечно знали, смотрящий по Вишенке, авторитетный вор по прозвищу Нанай, не раз в гости наведывался. За жизнь болтали, водку пили. Правда, это ни хрена бы не значило, если б он поймал меня вчера на «Урожае». Ну или сегодня на хате у «предателя».
Дома засады не было. Нюхом чую. Обошел на всяк случай хибару. Окна целы, граты на месте, дверь никто не выламывал. Видать, заходил кто‑то утром, да так и не достучавшись, ушел.
На чердаке сарая у меня ловушка для птиц. Сын прежнего хозяина голубей разводил, вот я и продолжил его занятие. Правда, не для развлеченья ради. Сегодня мне повезло, сразу две вороны попались на тухлое мясцо их предыдущей любопытной родственницы. Обе, порядком подуставшие от бесполезного битья о клеть, несу на казнь. Разделанные, они будет стоить дороже.
Дома я пробыл пару часов. Не раздеваясь, валялся на диване, передумал о чем попало, только не о порученном задании. А около трех часов начал собираться. Выпил чая, сваренного на утлом кострике, бросил в рюкзак обезглавленных, стекших птиц и привычными тропами выдвинулся на город.
Первым делом, нужно бы навести кой–какие справки. Заодно узнать обстановку на Вишенке. Все что для этого требуется, это наведаться в «Неваду$1 — поныне действующий бар, спрятанный в уютненьком пятачке на околицах областного военкомата. Когда‑то, задолго до буйства, там стояли игровые автоматы (откуда и название), а потом, когда эти однорукие лохотроны запретили в пределах города, «Неваду» перекомпоновали под забегаловку.
С тех пор ее двери закрывались всего лишь на несколько недель во время буйства, пока Калмык скитался между очередями на эвакуацию и кассами железнодорожного вокзала, пытаясь покинуть страну. Но поскольку «африканец» его не зацепил, а домой, как уже понятно, он так и не попал, Калмык вернулся к тому, что умел лучше всего: спирт бодяжить да мясо на вертеле крутить. И хоть первоначально его многие считали не совсем здоровым («африканец», буйство, эвакуация, а он овощную нарезку делает), со временем все наладилось. Сытный обед равнялся двум охотничьим патронам. Ингредиенты для этого самого обеда покупались за один. Так в «Неваде» наладился бартер. Потом, когда смысл бара многим оказался яснее, его неоднократно пытались и грабить, и поджигать, но барменский бог был на стороне Калмыка, как и помповый "Ремингтон" под прилавком. А вообще лафа началась, когда где‑то с середины прошлого года вольные тягачики начали активно в своры сбиваться. Вот наличие бара для семейства Шушкиных и сыграло ключевую роль. Заняли по кругу близлежащих к бару строений, оборудовали под огневые точки, отделились всяким годящимся для заградки металлоломом — благо, в этом проблем не было, — и вот тебе Шушкинский бастион. Ведь только дурачок думает, что бар — это место, куда челы идут водку пить и борщ хавать. Прежде всего, это место, куда за пригоршню патронов или древнюю курковку идут наниматься на работу. Кто владеет баром, всегда владеет фрилансерами — отчаянными парнями, которые за бутыль сахарной сделают то, на что посылать своих парней просто жалко.
Нанай, естественно, дерзости Шушкина не терпел, а потому поначалу принимал самые отчаянные попытки задавить развивающийся бизнес на подконтрольном районе. Да только без толку. Шушкин — натуральный боевой офицер, в Югославии полком командовал, о войне в городских условиях не понаслышке знал. Да и «сыновья» его — все отборные парни, все срочную служили, причем не в стройбате и даже не в связи. Со всей области, говорят, сборная у него: пехтура, десант, спецназ. Вот и получалось, что Нанай бэтэр пригонит — бэтэра лишится. Танки пригонит, и танкам хана, даже до места расположения их не доберутся. «Сыновья» сначала с точек неопытную в войсковом деле пехоту перемочат, потом стволы «семьдесятдвушкам» заткнут. Стрелок выстрелит, у танка полбашни оторвет. Раз–второй Нанай попробовал, потери понес, смириться пришлось. И даже дипломатию с Шушкиным наметить. Типа, мы больше не пытаемся вас танками с землей сровнять (лукавил, смотрящий, у него уже реальные напряги с солярой были), а вы нас к себе погреться пускаете, и парням нашим посодействуете, коли возможность будет. Нагловато, конечно, но Калмык с Отцом большого семейства все ж решили, что худой мир получше хорошей войны, а потому согласились.
Пройдя через подъезд бывшей жилищной конторы и коротко поприветствовав стоявших на входе угрюмых караульных, я оказался внутри высоко отогражденного пятачка. Уже который раз сюда прихожу, а впечатление все равно такое, будто попадаю во дворик больницы. Тихо и спокойно здесь, свистит ветер в щелях заграды, прыгают по крышам птицы, тихо переговариваются редкие "пациенты". Ну тебе реальная психушка закрытого типа. Двухэтажка справа, когда‑то один из старых учебных корпусов военкомата, ныне использовалась как казарма. Оттуда слышались голоса и топот «сыновей», как сам называл генерал Шушкин своих бойцов. Справа, в одноэтажной приземистой хатинке с заколоченными окнами, оружейка. Что в других постройках я никогда не знал, там всегда стража наряд тянула, не дай Бог было к которой приблизиться хоть на шаг. Твой путь только вдоль вот этих бетонных плит с надписью и указателями «Невада». Начнешь шастать по территории, в лучшем случае просто выбросят за пределы. В худшем — отправят на тот свет. Разговор тут короток.
А так, глянешь, не сразу и поймешь, что тут банда обустроилась, провоенного типа. Разве что опаленные бэтэры по ту сторону ржавой навалы и танки с порванными траками и раскроенными стволами предупреждают: не зли этих парней.
Браво, генерал Шушкин. Вот, что значит вовремя стать лидером для трех десятков тщательно отобранных парней и иметь капельку удачи.
В баре в это время шумновато, но немноголюдно. Два столика заняты «сыновьями», отличались которые от остальных черными нашивками в виде черепа с ирокезом на рукаве, груди и спине камуфляжных бушлатов. Еще два заняли внеклановые труженикии вроде меня, как всегда об оборзевших «догах» беседу заведших. Школота в дальнем углу уже на рогах, спорят на повышенных тонах, чем и привлекают к себе внимание шушкинских бойцов.
Обычно все.
— «Мертвый нацист», — заявляю, усевшись на скрипучий круглый стул у барной стойки.
С полотенцем на плече, стоя к посетителю вполоборота, Калмык смотрит на меня как человек, которому высыпали на голову ведро конфетти, а потом заявили, что обознались. Его влажные губы вздрогнули, будто подбирали аналог помягче посыла на.
— Шнапсу не завезли, — с едва–едва заметным восточным акцентом ответил он. — Заходи в следующей жизни, оболваненный.
— Твою ж то дивизию, — выражаю я свое удивление. — Даже в говенном «МакЛауде»* знают, что для этой адской смеси нужен ликер, а не шнапс. Где книга жалоб? Пусть тебя отправят на курсы барменов, лузер.
(*«МакЛауд пабу», как и «Чайхане» и «Версалю» другое дыхание дали уже по примеру Калмыка, и открыли их сравнительно недавно. Но из‑за того, что первый крышевали «доги», второй был открыт исключительно для воровских мастей, а третий больше использовался как наркопритон, популярностью среди тягачей они не пользовались).
— Не шуми. Книга жалоб у меня под прилавком, — он положили руку, я был в этом уверен, на цевье помповика. — Но боюсь, твой мозг не выдержит веса ее страниц.
— Мой мозг выдерживает бред клоуна в барменском фартуке. Наравне с этим, толщина твоей книги осто пердежь невинной старушки на окраине скотобойни.
— Это потому, что толщина моей книги соответствует толщине твоего узкого лба, бритоголовый неандерталец. Наверное, там просто не осталось места для мозжечка, который и без того не больше крысиного, потому ты такой храбрый. Связываешь, что я говорю, или это сложно для тебя? Может, по слогам разложить?
— Да ты не завидуй моей храбрости, черномазый. Если рискнешь когда‑нибудь во двор выйти и перестанешь под стойкой в бутылки ссать, тоже похрабреешь. Да только подсказывает мне что‑то, что быстрее я стану мэром Винницы, чем ты подтянешь свою тощую задницу к порогу этой хибары.
— Что я слышу? — театрально округлил карие глаза Калмык. — Это слова того самого смельчака, у которого путь между трамвайными остановками измеряется часами? Неужто того самого, что не выходит из дома зимой потому что на кустах, за которыми он обычно ныкается, опадает листва? И того, что будет ждать ночи, чтоб перейти дорогу, если где‑то рядом тявкают «псы»? Мы говорим об одном и том же герое?
— Ну, если речь о том смельчаке, что я думаю, то я дам тебе бесплатный совет. Если когда‑нибудь выпадет случай с ним идти, то делай это на голодный желудок. Потому как палево в виде дорожки «кабачковой икры», которую ты будешь за собой оставлять, ему ни к чему. Разозлит, со всеми для тебя вытекающими, выбивающими и отхаркивающими последствиями.
— Да что ты? А его самого разве не вычисляют за километры только по вони, которая от него исходит? — Калмык сделал вид, будто принюхивается ко мне. — Вах, да наш герой, увлекшись совершением подвигов, малость забыл, что изредка нужно пользоваться мылом! Так что если тебе когда‑нибудь выпадет случай с ним общаться, передай ему, пожалуйста, что я купаю своего Абдулу по четвергам. После него вода почти чистая, хоть умывайся. Блохи разве могут перепрыгнуть, но героевым не привыкать к чужакам. Верно говорю?
— А вот это уже оскорбление. Теперь уж точно давай свою книгу жалоб, я отмечу, что неславянское лицо за барной стойкой не умея говорить по–русски…
— Может, книга предложений подойдет? — спросили сзади. — Здесь всего семь страниц, как раз осилишь.
В затылок ткнулось что‑то холодное и твердое. По лицу Калмыка пробежалась довольная усмешка.
— Что, скин однажды, скин навсегда? — спросили оттуда же. — Или как там звучат ваши дебилоидные слоганы?
Внутри бара враз стало тихо, только слышно как потрескивает дроветная плита на кухне. Даже шпана в углу притихла, вперили пацаны полуоткрытые глаза в нечеткую точку у меня за спиной. Рты раскрыли.
— Скин никогда не зайдет в бар, где водку разливает хачик, — отвечаю я. — Ты меня с кем‑то путаешь.
— Мужики, у вас все нормально? — наклонившись над столом, спросил один из «сыновей».
— Да, — поднял руку Калмык, заулыбался, — у нас все отлично. Гражданин ошибся дверью, он уже уходит.
— Хрен ты угадал. Клиент всегда прав, так что наливай давай. Мне и этому гамадрилу с «тэтэшкой» без патронов, — киваю себе за спину. — Ну и себе, если по–прежнему газолинишь на рабочем месте.
Калмык снова усмехнулся. Мол, чего не сделаешь, чтоб смягчить агонию проигравшего?
Ствол от затылка убрали, и я повернулся к стоящему позади человеку лицом.
— Обижаешь, Салманыч, с патронами я, — сказал заросший пышной черной щетиной здоровяк, выставив напоказ черные прорехи в обоих рядах зубов.
Варяг. Вольный тягач из Замостья*, в начале миллениума чемпион Европы по метанию ядра. Громадина под два метра ростом, заменившей шею трапецией и торсом таким, что хрен обхватишь. Злой гном и добрый верзила в одной упаковке. Нелюд ко врагу и щедрая душа для тех, с кем поддерживает дружеские отношения. Мы с ним не были друзьями в прежнем понимании мной этого термина, в теперешних условиях я даже не знаю, кого можно так назвать (ибо друг равно доверие, а где оно?), но когда он вот так обнимает тебя за плечи и добродушно хлопает по спине, забывая что там «калаш», ну друзья мы, и все тут. В эту минуту настолько возвращаешься к прежней жизни, что даже забываешь где ты и что ты пережил. Становишься обычным «закадычным другом», как говорил Жека, готовый захмелеть в компании с этими людьми и поделиться с ними любыми своими бедами. (*Замостье — район Винницы)
Но миг этот угасает так же быстро, как выкресанная с пустой зажигалки искра. Чиркнула, и погасла. Как только он прекращает тебя хлопать по спине своими ладонями–сковордками, так и прекращается благолепный порыв. Желание поделиться бедами отделяется от озвучивания толстым слоем глухих стен, и вскоре ты уже понимаешь, что это было бы крайней глупостью. И благодарствуешь внутреннему стопору за сдержанность.
В баре восстановился прежний «рабочий» шум, зазвенели вилки, застучали гранчаки, возобновились прерванные диалоги.
— Всегда так приветствуете друг друга? — усевшись на стул рядом, Варяг убрал ТТ на пояс и переметнул бесхитростный взгляд на бармена.
— С лет восемнадцати, — ответил Калмык, поставил на зацарапанную стойку три рюмки, налил из двухлитровой бутыли по полной. — Ты не смотри, что он выглядит на тридцать, уровень развития у него навсегда завис на отметке восемнадцать. Хорошо созрел, чтобы водку пить.
— О, это заявление человека, который настолько продвинулся в развитии, что до тридцати так и продолжает тереть стаканы и убирать за клиентами блевотину, — отвечаю я. — Мне так, конечно, не жить.
— Харе вам, пацаны, — вскинул косматыми бровями Варяг. — Завязывайте.
— Не поддавайся, — посоветовал ему один из шедших к выходу «сыновей», — они так до вечера могут. За*бешься встрявать.
— За встречу, — Калмык первым поднял рюмаху.
Почокались, выпили. Ух, это не жеманный Жекин шмурдяк. Пошла по кишкам огненная вода, по мозгам ударила, что боксерской перчаткой. И все равно, памятуя о древней традиции, Калмык не стал выжидать приглашения, чтоб налить снова. Бахнули без слов. А потом еще. Вот после третьей уже состояние стабилизировалось. Теперь можно и расслабиться.
— Чего слышно в вашем датском королевстве, Калмык? — спрашиваю, поставив рюмку.
— О пальбе на «Урожае» слыхал? Ночью было.
— Хм, — чтобы изобразить удивление, пришлось постараться. — А что, кто‑то на "договской" торжок раззинул роток?
— Говорят, «старогородские» парни, муки отщипнуть захотели, а в павильоне засада была, — постукивая донышком рюмки по столу, сказал Варяг. — Жопа бы им там, но «дог» один был подсадной. Боевого товарища с "конфетки" вскрыл. Муки только х*й взяли, — громила злорадствующе хмыкнул, показал прорехи в частоколе зубов. — Песок в мешках был. На понт лохов бездарных приманили.
М‑де. Еще и лохом обозвали, думаю. А инфа, однако, распространяется быстро. И заметь, ни телефона нет, ни газет, ни телевизора, а по хрен — все все знают. Что правда, неточность инфы возрастает пропорционально скорости, и не исключено, что до вечера к этой сводке добавится еще парочка пикантных подробностей. Но, в целом, это мне даже на руку. Чем отдаленнее будут слухи от правды, которую знал только я и бывший «дог», тем спокойнее я себя стану чувствовать. Вот уже и «старогородскими» нас назвали (благодаря Рябе, который долгое время скитался по старому городу, где и примелькался). Чем дальше они станут искать нас от Вишенки, тем лучше.
Да только по глазам этим раскосым и губам небрежно выгнутым вижу, что владеет Калмык более интересной, точной и существенной информацией, чем Варяг. Знаем–с, подождать лишь надо пока натешится он своим положением о, Калмыка Всеведающего, и убедится, что наша осведомленность на уровне пятиклассника, изучающего женскую анатомию по учебнику. Сам расскажет, не выдержит такой пытки.
— Никакие они не старогородские, — наконец поведал он. — Здешние и старик, и Гунар, — «водила», в уме отметил я, — и Ряба. Этот пару дней назад у меня был, патроны под «макара» долгануть хотел. Говорил, может рассчитаться товаром. Я бы сыпанул ему щепоть, да у самого тогда не было. А «пес» этот, что ты говоришь, подмазали ему, — Калмык снизу вверх посмотрел на Варяга, хитро осклабился — реальный падла, еханый бабай.
— Чего это? — пытаясь казаться как можно невозмутимее, спросил я.
— Ну потому что, Салман. Нанай хер к носу прикинул, промотал чего‑то в башке своей и понял, что в последнее время если западляч этот с группой шел, возвращался один. Типа, повезло, бежал. А на базе корчил из себя мученика, слюни пускал. Вот его и брали, как пробника, понимаешь? Чтоб не жалко было, если тягачье порежет. Падла? Падла. Но я бы руку ему пожал, — и посмотрел на меня так, будто я знал его, звезду словно бы шансона Жеку Пятничанского, лично.
Рентген херов. Впрочем, наверняка он ничего знать не может, так что пусть не купается у меня в глазах, не на свидании.
— Наливай, чего втыкаешь? — говорю, а сам вспоминаю как к Жеке обращались ночью в павильоне Левон с пулеметчиком. Обещали устроить драянье очек. Так, будто бы они часто ему такое устраивали.
Проанализировав все, я с легкостью представил себе, что на «конфетке» Жека мог вести себя совсем иначе, чем прошлой ночью. Знаю я таких людей: абы не выдать своих намерений, он может и тюфяком прикинуться. И терпилой какое‑то время побыть. Недооценил я, оказывается, кредитора своего. Диверсант, стало быть. Так вот что он имел ввиду, когда говорил, что «по одиночке» надоело ему?
Интересно тогда, от чего же этот чертов ключ?
Я хотел бы сказать, чтоб Калмык попридержал язык насчет вишенской родословной налетчиков, потому как тема эта еще добрую неделю будет мусолиться в этих стенах, но по понятной причине не сказал. Нельзя дать понять, что я каким‑либо макаром заинтересован в этом движении. Даже Варягу, с которым я был повязан общими делишками еще задолго до буйства и с которым я до сих пор поддерживаю, — ну давайте рискнем назвать их все же дружескими, — отношения (хотя понимаю, что дружеские они пока мы порознь дела решаем). Никто ничего не должен знать.
— Можешь подсказать еще одну темку? — обращаюсь к Калмыку.
— Ну, ежели ответ знаю, чего б не подсказать? Правда, не за бесплатно, Салман, — спершись локтями на стойку и приблизившись ко мне лоб в лоб, хитро ухмыльнулся бармен. — У тебя звенит что‑то на карманах, а?
Я стаскиваю с плеч рюкзак и, порывшись в нем одной рукой, достаю ощипанные тушки ворон в целлофановой обертке, кладу на стойку.
— За меня и того парня, — киваю на Варяга, который хохочет и похлопывает меня по плечу.
— Не рождественский гусь, — поведя подбородком, сморщил лоб Калмык.
Тем не менее, сверток исчез по ту сторону стойки так же быстро, как появился с этой. Отвернувшись, бармен окликнул на родном языке помощника. А когда тот показал из кухни свой орлиный нос, несмело поприветствовав нас с Варягом, передал ему мою плату.
— Ну, так что тебя интересует?
— Тебе что‑нибудь говорит клика «Руно»?
Калмык призадумался, отведя черные маслянистые зрачки в сторону.
— Вряд ли, Глебка, — он мотнул головой, — тут однозначно такого не было. Мож, из проходящих кто?
— Да вот и я думаю, что за зверь такой? Руно.
— Должен что?
— Да не, должников своих я всех знаю.
— А что ж тогда?
— Да так, от человечка одного пару слов передать надо.
Замяли тему. Выпили, о чем‑то другом Варяг разговор завел, но я лишь делал вид, что слушал. Предчувствие было дурное.
Может, зря я спалился с этим Руно? Может, вообще не надо было в бар идти?
Пацанье за угловым столом уже вообще понесло. Один из них дернул второго за воротник, тот вскочил со стола, встопорщился, как петух, графин с водкой обронили. Потекла водка на пол, разбилась стопка. «Сыновья» рванули к ним как пожарники на сирену. Одному руки за спиной заломили, грызлом в пол, второго оттянули, бросили в угол, третий, потрезвей оказавшись, сам отскочил. С криками и пинками погнали хлопцев из бара. Мы с Варягом сидели не оборачиваясь, навиделись, хватит, лишь Калмык провел их недовольным взглядом.
— Ба, какие люди, и не в драке! — раздалось со стороны входных дверей.
Я не спешил оборачиваться, но по переменившемуся выражению лица Калмыка понял, что ничего хорошего автора этой реплики с собой не принес. А еще каждым волоском на спине своей я ощутил, что относилась она именно ко мне. Не к бармену, не к метателю ядер Варяжскому и не кому‑либо из посетителей «Невады». Именно мне.
Голос знакомый. Предчувствие не обмануло, хоть Руно тут оказался ни при чем. Я лениво оборачиваюсь, будто не понимая с чего бы какому‑то мурлу здесь со мной фамильярничать.
Оборачиваюсь, и вот она, загадка, друзья. Черная спецурная форма, черная «пидорка», скатанная так, чтоб накрывать лишь темечко, рипучие новой кожей берцы, открыто автоматы поверх одежды. Стоят, волчьими глазами зыркают, на зубах желтый налет, влажные губы в ехидной полуулыбке играют. Кто это у нас? Правильно, давайте поприветствуем гостей — это «доги». А кто вот этот, что ближе остальных, широко расставив ноги? Гремучий, сука, правая рука Наная. Без смотрящего пожаловал, с двумя шакаленышами чуть постарше тех, кого только что «сыновья» вывели.
Что ж, эта встреча должна была когда‑нибудь произойти. Хоть я и всячески ее избегал. Гремучему было за что на меня обидки держать, и вполне возможно сейчас он попытается отыграться.
Так уж я привык по жизни, знаете ли, что если ко мне кто решать вопросы какие приходил, то решали мы их непосредственно с тем, кто был в деле. Братки, кто там с первого класса вместе, или еще какая бригадная свита, обычно топтались по ту сторону двери. Тех, кто впрягались за кого‑то там что‑то решать, уходили от меня ни с чем, я с представителями дел не вел. Так вышло, что когда Нанай впервые постучал мне в дверь, я пригласил внутрь только его. Гремучий с пацанами из балета, остался на улице. После этого он как‑то при встрече пробовал мне объяснить свое видение отношений между «нами» и «вами», но в следующий раз ко мне точно так же зашел один лишь Нанай. Остальные паслись на снегу во дворе. И Гремучий в том числе. Он, несомненно, попытался бы вправить мне мозги, но Нанай эту заколупину моего характера уважал, а потому попридерживал узду товарища.
Теперь же он был без Наная.
— Привет, Калмык, — став от меня по другую сторону, Гремучий похлопал ладонями по поверхности стойки. — Ну че тут у вас? Водовку попиваете? Повод, может, есть?
— Может, и есть, — ответил Калмык и выгнул дугой губы, — а, может, и нет. Бармен вопросов не задает, бармен наливает. Налить?
— Ну, налей. — Гремучий влез на стул, повернул голову ко мне. — Может, кое‑кто не станет воротить мордой в этот раз? Как считаешь, Салман? — Блестя влажными зубами, он продолжал сверлить мне висок. — Или, как и раньше, только со смотрящими пьешь?
— Вот незадача‑то, а? — причмокнув, я с мнимой грустью развожу руками. — В завязи я, Гремучий. Буквально только что вот завязал. Если б знал, конечно, что ты придешь…
— Чо, на умняк пробивается? Ну–ну.
Варяжский прокашлялся, поверх меня глянул на помощника вишенского смотрящего. Не хотел он допустить конфликта, по глазам вижу. Но чует мое сердце — спокойняком не кончится, изобрази я из себя хоть ботанически девственного пай–мальчика.
— А тебя каким ветром сюда занесло? Давненько не было в здешних краях.
— Да дела, Варяг, дела, — «дог», наконец, отвел от меня взгляд, проследил, как Калмык наполняет рюмки. — Не всем же рынки ночами мишулить, а днем в кабаках отсиживаться. Кое–кому и батрачить надо.
Ясненько. Меня ищут. Интересно, какими исходными данными владеют? Мои сообщники им вряд ли что подсказали. Как и Левон с пулеметчиком. Не–ет, владели бы «доги» конкретной инфой, никакого бы водкораспития здесь не было. Брали бы меня с ходу, и ни Калмык, ни Варяг не помешали бы. Скорее, парни с «конфетки» слышали звон, вот теперь ходят, ищут, откуда он.
Моя стопка осталась стоять наполненной, когда бармен, Варяг и Гремучий, подняв свои, выпили. Не одновременно и не чокаясь, ясное дело. Двое шакаленышей, что пришли с Гремучим, переминались у него за спиной. Воровато зыркали по сторонам, приглядывались к посетителям бара. Им выпить никто не предлагал, а начальник их вдоволь насыщался положением главенствования. Мол, поиграйте пока в стороне, как это делаю я, когда чертов Нанай дела ведет.
— Вот думаю, Варяг, корешка твоего поспрашать. Салманыч, а? Может, слыхал, кто ночью на затарку ходил? — занюхав рукавом, спросил меня «дог».
Я пожал плечами, качнул подбородком.
— Понятия не имею. А что, мне предъявляешь?
Гремучий растянул губы в подобии улыбки. Наверное, если б объявить конкурс на лучшую улыбку акулы, изображенную человеком, он мог бы выиграть.
— Я ж не фраер, чтоб каждого тягача на предъяву брать. Мне интерес суто прагматичный. Ты обитаешь недалеко от нашего торжка, вдруг чего видал–слыхал?
— Ага, понял. В стукачи пригласить хочешь. — Отвечаю ему таким же оскалом. — Не выйдет. Не гражданин начальник ты мне, и я не принятый торчок. Спрашивай вона, — я кивнул головой на дверь, откуда доносились вопли выведенных на свежий воздух мальцов, — может, подскажут чего. Они много что видели и слышали.
Его оскал не изменился, глаза лишь потемнели и словно бы еще глубже внутрь черепа ушли. Заискрили оттуда, как два черных кварца. Зацепил я за живое, еще один канат обрезал, что сдерживал его. Чувствую, еще разок, и реально до чего‑то договорюсь.
— Думаешь, в баре я тебя не трону? — понизив голос, спросил он. — А? Типа потому что ты с Калмыком на мази? Так я эту мазь сейчас тебе на лоб намажу, понял? Сильно до х*я ты на себя берешь, тягачок. Не понесешь — раздавит. Сечешь?
— Эй, мужики…
Варяг только слез со своего стула, но те двое шакаленышей, что пришли с Гремучим, как из ларца — раз! — и уже своего начальника прикрыли, автоматы перед собой выставили. Один мне в голову «Абакан» наставил, другой — Варягу в сердце.
— Назад! Руки! — резким голосом закричал один из них.
Сидящие за ближайшим столиком двое «сыновей», опрокидывая стулья, тут же вскочили на ноги, свои автоматы (а они, понятно, не носили их под одеждой у себя дома) похватали, затворами шкворнули. Даже Калмык, оставив бутылку, с отработанной годами быстротой извлек «ремингтона», направил его в грудь одному из салаг. А вот обедавшие тягачи, почуяв запах оружия, спехом оставили все, что было на столах и быстренько так из «Невады» ретировались. Будто вот–вот на воздух она должна была взлететь.
— Слышьте, э! — подал голос один из «сыновей». — Вы бы решали свои вопросы где‑нибудь за пределами бара? Сейчас наши сбегутся, много мяса будет.
— Ну чего, теперь и поговорим, — проигнорировав предупреждение, сказал Гремучий, — в непринужденной обстановке.
Он подкурил, прокрутился на круглом стуле, визуально оценив характер ситуации, подмигнул мне. Я же продолжал сидеть как и раньше, спиной к залу. Головой лишь медленно поворочал, чтобы убедиться, что положение мое, как и прежде. На острие бритвы — одна нога скользнет, распилит пополам.
— Мужики, да хорош вам, — снова заговорил Варяг, застыв с поднятыми руками и таким лицом, будто он нечаянно огни на посадочной полосе погасил, как раз когда садился самолет.
— Хорош тебе, бородатый, мужиком меня обзывать, — посерьезнел Гремучий. — У нас «мужики» свиней в «Петроцентре» разводят. Будешь рот не по теме открывать, присоединишься к ним.
— Э, я к кому обращаюсь? — Тот самый «сын» сделал шаг вперед. — Суки лагерные, оглохли что ли?! Ну‑ка быстро железо опустили и на хер отсюда съе*лись!
На стороне хозяев было явное преимущество: три ствола против двоих, причем те, в кого целились «псята» были целями низкой важности. Другими словами говоря, «сыновья» могли запросто открыть огонь да хоть сейчас, и даже если салабоны с «абаканами» в нас с Варягом успеют выстрелить, на общем положении дел Шушкиных это никак не обозначится. Трупы в баре — плата за общедоступность и популярность, хоть и в последнее время довольно редкая. К слову, не единожды введенное требование сдавать оружие на входе, всегда приводило к потере клиента: большинство посетителей никому не доверяли свои пушки и не соглашались расставаться с ними ни под каким предлогом.
Тем не менее, Гремучий не чувствовал притеснения. Наоборот, он смотрел на «сыновей» так, будто был уверен, что они никогда в него не выстрелят. Будто был уверен, что они не станут портить отношения с Нанаем и «военным» руководством в целом из‑за каких‑то там малоизвестных тягачей. И, разумеется, такое положение дел имело смысл быть.
— Ты за базаром‑то следи, юный шушкиновец, — ткнул в его сторону дымящей сигаретой «дог». — А то ж я и запомнить тебя могу. При случае кто знает, как обернется?
Скрипнула дверь, в бар вошел человек. Лет пятидесяти, но все еще крепыш на вид. Голова в серебристой седине, на обветренном, сухом лице шрам, стянувший щеку и не позволявший левому глазу открыться больше чем наполовину. На нем была лишь зимняя тельняшка в черную полосу и обычные камуфлированные штаны, никакого оружия при себе. Это был сам генерал Шушкин. Кинув оком по сторонам, он быстро оценил ситуацию, упер руки в бока, вопросительно посмотрел на Гремучего.
— Иван Семеныч, — выпустив изо рта кольцо дыма, Гремучий в извиняющемся жесте приложил ладонь с зажатой меж пальцами сигаретой к сердцу, — клянусь, не собирался тут вам устраивать дебош. Вы же, наверное, в курсе, что было ночью? Так вот я по поручению Вертуна… Ищем, так сказать, виновных, а посетители у вас крайне несговорчивы. Мне б то всего пару вопросов поставить, но мирный диалог чего‑то не прокатил. Пришлось вот так. А тут еще и ваши оскорблять берутся. Вы бы успокоили парней, скажите им, что мой друг Салманов сейчас расскажет кое‑что, и я уйду. Уверяю, мои пацаны не начнут шмалять первыми.
Шушкин перевел взгляд на меня. Затем снова на Гремучего.
— Вы нарушили правило, — он поднял руку и указал пальцем на большой щит над барной стойкой. Во вполне классической формулировке на круглой деревяшке был изображен перечеркнутый пистолет. — Мы разрешаем носить оружие на территории нашей базы, но его использование посетителями запрещено. Всеми посетителями. Так что для начала пусть твои бойцы опустят стволы. А потом решим, что делать дальше.
— Да это не базар. Пацаны, пушки, — спокойно приказал Гремучий.
Двое в черной форме неуверенно опустили оружие, непрестанно пуляя вытаращенными глазами то на своего босса, то на «сыновей», то на меня с Варягом. Уверенный голос Гремучего не помог своим подчиненным полностью избавиться от напряжения, они по–прежнему были готовы в мгновенье ока сдавить курки. Расслабились лишь, когда на Шушкинов взмах век, его «сыновья» опустили свои «калаши».
Положил на прилавок помповое ружье и Калмык, что правда, ствол по–прежнему был направлен в одного из салаг.
— Парень, — обратился ко мне, сидящему к входу вполоборота, генерал, — я не знаю, кто ты и почему эти люди хотят с тобой говорить, но я знаю одно: это не тот случай, когда ты можешь выбирать. Я могу приказать, и вас четверых выведут за пределы нашей базы. Но подумай, не выгодней ли тебе решить эту проблему здесь и сейчас. Надеюсь, ты меня понимаешь правильно.
Я кивнул.
— Ну, вот и отлично, — выдохнув дым вверх, вперил в меня свои черные зрачки Гремучий. — Тогда, может, ты расскажешь нам, как провел последнюю ночь?
— Это допрос? — спрашиваю. — Тогда я имею право на адвоката.
Гремучий посмотрел на Шушкина, тихо, приглушенно засмеялся. Как пират Сильвер, которого в небезызвестном моему поколению «Острове сокровищ» озвучивал Джигарханян. В акульем взгляде «договца» сквозил упрек: вот видишь, генерал, эта сволочь понимает только один язык — язык стали и свинца.
Прекратив смеяться, он раздавил окурок в пепельнице и встал на ноги. Подойдя ко мне вплотную, Гремучий навалился на стойку локтями и мы с ним оказались словно парочка влюбленных. Глаза в глаза, я видел все дефекты его кожи: угристую сыпь, мелкие язвочки на губах, маленькую черную бородавку в кустистых бровях.
— Да не поможет тебе адвокат, Глебушка, — сказал он. — Знаю я, где эта мразь засела. В угловой пятиэтажке на Скалецкого. Ребята Наная уже там. И если ты хоть каким‑то макаром к этому причастен… — он облизнул губы, причмокнул. — Потому что тот, кому наш Жека подсобил, по описанию очень на тебя похож. Вылитой ты, Салманов. И ежели так, то лоханулся ты как маленький пингвинчик. Братанов для дела подыскал самых говеных. Знаешь почему? Дедулька‑то проболтался дома. Поделился с дорогой внучкой своими планами, вот та поутру и примчала кормильца оплакивать. А когда ей ко лбу волыну приставили, поведала интереснейшую историю о неком тягачке, на которого его дедушка очень сильно рассчитывал. Рассчитывал, потому что у него были патроны, как он сам сказал, примерно полрожка. «Пятых» гильз в павильоне я насчитал десять штук. Значит, осталось у нашего везунчика пять–шесть патронов. А еще у командира отделения, Левоном звали, автомат пропал. Прикидываешь? «Вепрь» с оптикой, редкое унылое говно, но для тягача вроде тебя — просто мед. И пропал этот мед вместе с полным рожком. Я знаю, что если Жеку возьмут и он назовет имя, уже будет по херу что там у тебя за спиной и сколько в нем патронов. Но пока что у меня своя работа, так что будь любезен, продемонстрируй здесь находящимся свою пушку.
Было странное ощущение. Вместо мозга в голове выросла какая‑то тяжелая монолитная глыба. Не способная ни думать, ни анализировать, ни подавать нервные импульсы остальным органам. Как в почке, так разросся камень под моим лысым черепом. На какое‑то время я весь вымер изнутри, превратился в муляж, чучело.
На самом деле мысли не пропали, они просто рванули со всех направлений и застряли в узком дверном проходе, который превращает мысли в определенные внешневыраженные реакции: слова, мимику, действия. Это стопор потерпевшего, которого едва ли не насмерть сбили на пешеходном переходе, а в суде признали нарушившим правила дорожного движения.
Но когда мысли пошли, я увидел все. И Жеку, которому сдирают ногти, допрашивая обо мне. И карие зрачки Калмыка, увидевшего злое*учего «вепря». Ты?! — спрашивает он. И мгновенную реакцию Гремучего со своими пацанами увидел. У меня не будет шанса. Я даже не успею нож выхватить, — тот самый подарок Калмыка, — уже не говоря о том, чтобы в ход «вепря» пустить. Гремучий хоть и не кмс по боксу, но парень верткий, с такого расстояния не обведешь. И взгляд Шушкина, не осуждающий, но и без капли сострадания или понимания. И фонарный столб со свисающей веревкой. И даже услышал треск ломающихся шейных позвонков…
Что там мне цыганка нагадала, не помните? Что не от пули смерть моя, да? Еще бы, конечно не от пули. Пуля там и рядом не валялась.
На лице чувствую улыбку. Она появилась сама по себе, я же говорил — мой мозг не отдавал никаких команд. Тем не менее, зубы обнажились по своему хотению, а пальцы принялись расстегивать пуговицы бушлата. Думая о том, что делать после, я решаю, что, наверное, попытаюсь бежать по дороге на их базу. И пусть подавится цыганка своим предречением, я даже петлять не буду. Нехай стреляют даже от бедра, не промахнутся.
Гремучий не спускал с меня глаз. Он понимал, что я могу положить палец на курок и попытаться его угрохать, понимали это и его двое парней, а потому напоминали надрессированных овчарок, которые только и дожидались, чтоб при малейшем неправильном движении вцепиться мне в глотку.
Отведя руку назад, я нащупываю теплый металл. Неудачный эксперимент украинских инженеров, олицетворение моей жадности, которая известно, что делает с фраерами, был на месте. Поймав его за сложенный приклад, перетягиваю на грудь.
Мой взгляд не мерцает, я ни на миг не переставал смотреть Гремучему в глаза. Заученным движением отсоединяю и протягиваю «догу» магазин. Ожидаю увидеть перемену на его лице, он уже, должно быть, узнал оружие своего однокорытника. Но лицо его остается прежним.
Шмыгнув носом, он неудовлетворенно раздул ноздри, поелозил губами по зубам, выпрямился.
— Пошли, — кинул своим и сам направился к выходу.
Миновав Шушкина, он изобразил на лице мину в стиле оскорбленного, но обязующегося разобраться со всем этим беспределом бандюка. Как в славных девяностых. Мол, разрешили тут на свою голову свою территорию заиметь, так они уже ни в хер нас не ставят. Надо бы рассказать Вертуну…
Доходить до меня начинает, когда за ним закрывается дверь и мой мозг понемногу возвращает свою сырообразную квинтэссенцию. В руке я по прежнему держу рожок. Он пуст, как кабинка лифта. Я ничего не понимаю, куда девались тридцать патронов? Меня облохматили? Украли? Да нет же, тупица. Посмотри, что у тебя на ремне.
Я смотрю, и глупая улыбка становится еще шире. Только теперь мне реально хочется хохотать во весь голос. Спасибо Гремучему, что ушел, иначе он бы несомненно понял бы в чем причина моего приступа.
Старый товарищ оказался родней для руки, поэтому я даже не понял, когда вместо трофейного булл–папа закинул за спину свой старый «укорот»…
Он опять спас мне жизнь. И мне хотелось его за это просто расцеловать.
— Налей‑ка, — сказал я Калмыку, присоединив пустой магазин обратно, — а то аж в горле пересохло.
Бармен наполнил три рюмки, и мы выпили. Я был готов заспорить, что ни один из тех, кто сейчас находился в «Неваде», ни хрена так и не понял. И это просто отлично.

Глава 4. Собачья работа 

25 октября 2016 г. 00.40 
3 года 4 месяца после эвакуации 
Возложенное на меня Жекой поручение я в тот день так и не выполнил. Причина проста: нажрался ваш тягач как редкая свинья. И вовсе не из‑за того, что благодаря обострившимся в последнее время рецидивам рассеянности прихватил родной ствол вместо каличного «вепря». И даже не из‑за одолевающих сомнений относительно партизанской стойкости старлея Евгения, на тот случай если его возьмут и станут допрашивать. А просто потому, что с черных туч хлынул такой дождяра, что я уже был согласен мочиться в бутылку, абы не выходить из бара. Как тут можно было думать о какой‑то тарелке на крыше какого‑то офиса?
Варяжский засыпал и просыпался прямо на стойке, я тоже прибычил в уголке у стены, и только Калмык, не пропустив ни одной стопки, все время казался трезвым как баптистский пастор на проповеди. Иммунитет на свое пойло, не меньше.
На вечер клиентов в баре стало не в пример дню больше, но никто из них, включая «сыновей», нас, загромоздивших своими расплывшимися телами, стойку, не беспокоил. Не приходили вышибалы и не выдворяли нас под руки на улицу. Нам было можно и где‑то в опьяненных глубинах моего нутра это потешало.
Очухавшись где‑то около часа ночи, я наскоро попрощался с Варяжским и хозяином заведения, не умыкнувшем случая показать мне исписанный корявыми буквами счет (простит, куда денется), и на автопилоте двинул домой. Они пытались меня остановить, но в такие минуты меня не остановит даже прущий навстречу локомотив. Дождь к тому времени утих, но полностью не закончился, шлепал по земле крупными каплями, с шумом стекал с крыш, неприятно стучал по моей лысой башке.
Покинув пределы Шушкинского бастиона, я успел пройти не менее двух сотен шагов, прежде чем учуял (да, именно так, как собака) чье‑то присутствие. Я был пьян в дрыст, шел, глядя себе под ноги, чувствуя как безвольно качается подбородком на груди голова и видя как неровно шагают по земле ботинки. У меня было такое отравление алкоголем, от которого обычно даже не прыщавых юнцов забирает на промывку скорая. Как ни крути, а это всегда было крупной ошибкой — валить куда‑либо на пьяную голову. Но хотите верьте, а хотите нет, едва лишь в мозгу у меня засветилась тревожная лампа, пусть даже за обволокшим стекло сизым слоем выпитой водки, я отрезвел сразу на несколько промилле. Буду врать, если скажу что полностью, но что пара двигателей в мозгу заревели турбинами, подающими ток к думательным центрам — безоговорочный факт.
Хлюпающие шаги преследовали меня на расстоянии метров десяти–пятнадцати. Я пару раз оглядывался, проклиная себя за проявленную слабость к алкоголю, но так никого и не засек. Хотя был уверен, хвост есть.
Ускоряю шаг, надо бы порезче покинуть открытый тротуар, — а хули, море по колено, как еще по средь дороги не шел? — и сворачивать к жилым массивам. Но как назло на пути только была огромнейшая и пустейшая площадка перед гипермаркетом электроники «Комфи». Сама черная громадина «гипера» была в глубине слева, идти к ней, значило засветиться на открытой местности. Стреляй тогда — не хочу. Вариант был перейти на правую сторону, там имелась пара многоэтажек, классических укрытий, но сердце при этой мысли начинало стучать как‑то жестче. В тех домах я никогда не был, а это у меня не разведка, чтоб можно подкрасться медленно и хорошенько изучить местность. Тут надо действовать быстро. В этом плане у «Комфи» был свой плюс — я там не единожды шастал, особенно когда батарейки и лампочки по цене стали дороже золотых кирпичей из банковских хранилищ, а потому достаточно хорошо знал устройство длинного и многоуровневого трехэтажного здания.
А потому как только зеленый дощатый заборчик сменился ровным, открытым пространством, я резко свернул налево и сорвался в бег. Поставив на кон свою жизнь третий раз за последние сутки, со всей силы я пришпорил к темной махине «Комфи».
Трезвый я бы добежал, разумеется, быстрее и с куда менее заметными затратами сил, а изрядно пьяный я просто ввалился в разбитые раздвижные двери и едва не распластался на покрытом пылью кафеле. Чуть не зацепив носом покрытый пылью и грязью пол, я пробежал вдоль ряда касс с разбитыми мониторами, и вжался спиной в стену в самом темном углу. Здесь когда‑то сидела красивая девушка с офигенно сочной фигуркой и изумительного смуглого оттенка ножками. Она, и ее подружка рядом, оформляли кредиты. Я помню ее, как вчера был здесь.
Но уже забываю.
Отравляя свежий воздух ядовитыми парами, силюсь расслышать звук приближающихся шагов. Напрягаю слух, но кроме грохота сердца, лопотанья дождя, слышимого через разбитые окна, стука по жестяным карнизам этажом выше и журчанья потоков воды внутри здания, больше ничего не расслышал.
Глючок поймал, Салманов, да? Белочка посетила? Не–ет, с Салмановым такого не бывает. Были шаги, были. Просто тот, кто преследовал меня, не дурак. Не помчит он слепо за мной в место, которое может стать для него западней. Зайдет другой стороной и попытается взять меня чисто. А уж получится это или нет, зависит только от его опытности. И, блин, моей способности вернуть себе трезвость мышления.
Присев между двумя столами, я пошарил в кармане. Шесть патронов, шесть патронов, — почти проговаривал. Должны же где‑то они быть!
Ага, развернул хавальник. Может, еще и полный рожок найти хочешь? Пусто в кармане. Да и ладно, всему своя цена: лучше сейчас без патронов, чем перед Гремучим с полной обоймой.
Достаю из‑за пояса нож, прочно сжимаю в право руке лезвием наружу. Ох, в чьих кишках он уже только не бывал… Еще б сейчас помог, вообще цены не было б.
Отдышавшись и смирившись с ударами молота по ту сторону тонких, как перепонки крыльев летучей мыши, висков, я тихо поднимаюсь и оглядываюсь. Рекламные заманухи с надписями вроде «горячий кредит», черными штандартами выделяются промеж рядов. С потолка свисают пластмассовые таблички с указателями и названиями категорий товаров: холодильники, стиральные машины, телефоны… Сами ряды местами совсем голые — ни тех самых мобильных телефонов, ни пылесосов, ни даже утюгов с тостерами. Редко какая хрень выделяется на светлых стеллажах. Все ценное и малогабаритное повымели мародеры. Я и сам тут, было дело, ложкой загребал. Не понимал еще тогда, что толку от всей этой мандулы как от бабушкиной бижутерии.
Тихо скрежетнуло стекло где‑то в дальнем углу торгового зала. Пролезли‑таки в окно, сволочи. Может, через главный вход выйти, пока он тут меня меж рядов искать станет? Не дури, Салман, он ведь наверняка не один. Напарничек вполне возможно у входа в «гипер» пасется. А тебя как зверя выгнать хотят. Чтоб выбежал и сразу грудью в ствол уперся.
Так что уж лучше вы к нам. А мы уж тут подождем вашу маму.
И я стал ждать. На трезвую отнесся бы к этому занятию терпеливее, но сейчас мне казалось, что на ожидание ушло минут двадцать. Зал «гипера» достаточно большой, но ведь есть еще два этажа, вдруг я наверх побежал?! Чего ж так медленно‑то? Кабы знал, как говорится, и вправду можно было уйти уже через складские помещения.
Но когда я уже было поверил, что меня таки глюкануло, над кассой всплыла темная голова.
Свету здесь взяться неоткуда, блик молний слишком короток, но я четко распознал на этой голове скатанную под макушку шапочку. Ха, кто бы мог подумать? Кому ж я еще понадобился, пустой и, считай, безоружный? Гремучему, чтоб его живого черви поточили! И додикам его двум, один из которых вот как раз и пожаловал.
Выдать себя нельзя. Нельзя. А ноги разгибаются сами, толкая тело вверх. Я заставляю себя сидеть, еще хоть бы секунд пять подождать, пока он мимо касс пройдет, но другой «я$1 — все еще изрядно охмелевший, — уже стоял в полный рост, слившись с темнотой. Другой «я» смотрел на черный силуэт, просунувшийся мимо в нескольких метрах, как сбредивший охотник смотрит шагнувшего к нему на медведя. Никто не валил косолапого голыми руками? — говорят его глаза. — Тогда я буду первым.
Я смотрел на проходящего мимо бойца и рука с ножом сама отводилась в сторону. Тихо, абы не раздавить и пылинки, я делаю шаг, еще один. Еще, и оказываюсь у него за спиной, всего в паре шагов. Сейчас я ему тихо так, не шепотом даже, а просто ядовитым воздухом: «Эй». Он обернется всем телом, — я знаю, — и я прочерчу ножом справа налево, как художник малярной щеткой. И шаг назад, чтоб не обрызгало. Отвратительней всего, когда потом начинает густеть на тебе чужая кровь.
Эй…
Он обернулся, как я и предполагал, всем телом. Резко, будто на шарнире. Рука пошла привычным маршрутом. Я знаю, что когда наостренное лезвие полоснет по глотке, скорость снизится почти неощутимо.
Да только… Не понял… Че за дела?!
Боец, словно его предупредил кто, отпрянул, нож блеснул в темноте широким лезвием и прошел мимо. Ах, я ж… руки стали какими‑то чужими. Забыл видать, да? «Быстрый» ко мне применимо лишь когда я трезвый, а когда по венушкам спирт бежит, вместо гемоглобина, я больше ассоциируюсь с коченеющим на морозе стариком. Нож не только не получил нужной скорости, он еще и ниже прошел, черкнул по воротнику.
Уклонившись от смертоносного удара, боец округлил глаза, белки его глаз шарами для кегельбана сверкнули в темноте. Шипучий воздух вперемежку с брызгами слюны прорвался сквозь зубы. Боковым взглядом я успел увидеть, что ко мне летит тяжелый армейский ботинок. Будь трезв, среагировал бы, но, все еще находясь под градусом, я получаю законные сто кило по печени.
Ах ты ж малолет, хренов. Меня, старика, сикушник какой‑то так внаглую по корпусу пробивает!
Но если б только на этом заканчивался мой позор. Разогнувшись с твердым намерением вогнать нож ему в глаз, я получаю с ноги еще и в грудь. Умело бьет, гад. Тренированный. Следующий его удар окончательно выбивает меня из равновесия. Раскинув руки, я лечу спиной на кассы, переваливаюсь через хромированный парапет с категоричным знаком- $1кирпичом» посередине. Приземляюсь в пустых коробках с‑под бытовых приборов.
Боец вскочил на кассу, стал на ленте для продвижения товара, направил на меня автомат.
— Бросил нож и поднялся! — приказал он. — Быстро.
Да уж, тут не повертишься. Я оставляю нож на полу, а сам поднимаюсь на ноги. Бешеной гориллой «дог» спрыгивает с ленты, набрасывается на меня. Отпустив автомат, он резко пробивает мне двойкой по лицу. Спортсмен, гляди. Умело. Я сделал попытку уклониться, но получилось это слишком неуклюже. Схватив за грудки, он швырнул меня обратно в вестибюль перед кассами. Парапет в ту сторону любезно открылся, но я все равно запутался в ногах и рухнул в пыль. И хоть поднялся достаточно быстро, раззадоренный парень уже был за моей спиной. Развернувшись, я принял толчок прикладом в солнечное сплетение. Потом он замахнулся, чтобы им же стукнуть по лицу. Мне просто посчастливилось просчитать его намерение. Я интуитивно наклонил голову, и приклад больно процарапал мне щеку, чуть не оторвав при этом ухо. Правда, это ни хрена не значило, будто я выровнял положение. Неожиданно оказавшийся крепким и сильным малым, «дог» и не думал отдавать мне инициативу. Поняв, что промазал, он набросился на меня всем телом, свалил с ног. Рухнули мы с ним под стол симпатичной кредиторши двумя тяжелыми кулями. «Укорот» больно врезался меж лопаток. Отпустив свой автомат (видать, приоритетной была команда взять меня живым), он одной рукой схватил меня за глотку, а второй собирался вбить мою голову в пол гипермаркета.
Извиваясь, я врезал ему по бороде в ответ, но слишком слабо бьет старик, в которого я превратился. И слишком зол молодой, полный сил и сноровки салага. Он просто не ощутил этого удара. А лишь сильней сдавил мне горло и нанес еще парочку мозговыбивающих удара. Затем схватил меня за грудки, отнял голову от земли и вперил в меня по–дикарски вытаращенные глаза.
— Я могу тебя у*башить прямо сейчас, тварь! — прошипел он. — На куски порубить и свиньям бросить. Веришь? Веришь, сука?!
Да верю, верю. Не подумал я изначально, а Гремучий ведь и вправду не возьмет себе в адъютанты солдатню из срочников или голоту беспризорную. Он выберет самых способных, разбитных, воспитанных жестокой улицей пацанов, с которыми не страшно будет нарваться на тягачевскую засаду. Надо было продумать такой нюанс, прежде чем вступать в бой.
— Веришь, спрашиваю? Отвечай, бычара!
Я не реагировал. Моя голова бессильно свисала, я смотрел расфокусированным взглядом в потолок и ждал. Всем своим разбитым естеством я показывал, что полностью выведен со строя. Ворочал языком, закатывал глаза. Типа, невменяем, водка держит и удары по бошне знать дают.
Надеялся, что если он почувствует себя увереннее, то обязательно клюнет на мою уловку. Просто я знаю, как в его становленческом возрасте (лет, как я уже говорил, ему где‑то двадцаток с лишком) хочется казаться круче, чем страусиное яйцо. И, почувствовав кайф быстрой победы, он непременно захочет еще и самоутвердиться — ощутить преимущество «дога» над тягачом и над остальными из своего отряда.
— Ты че, оглох, с–сука?! — встряхнув меня за грудки, он наклонился надо мной. Открыл рот в прямоугольной форме, обнажил зубы, дыхнул на меня кишечной вонью.
Да. Этого я и ждал. Если б он меня отпустил и взял в руки автомат, у меня бы не было такого золоченого шанса. Но он появился.
Напрягши шейные мышцы едва ли не до лопанья жил, я ударил его лбом в переносицу. Не хочу себя перехваливать, но это был во сто крат удар мощнее, чем когда он меня стукнул кулаком. Посыл «на Одессу» у меня был отработан годами. Юными. Так что к сегодняшнему дню я со смелостью могу назвать себя профи в этом приеме. Хрустнула кость в расплющенном носу, он взмахнул головой, прижал руки к онемевшему лицу. Я делаю правый хук, кулак стучится в его скулу. Затем еще. Но парень все еще держится. Схватив автомат, который лежал у меня на брюхе, я добавил его хозяину еще и прикладом. Юного «дога» отбросило на сторону, и я смог быстро подняться на ноги. Его поиск себя в пространстве немного затянулся, но следует отметить, что парень, — несмотря на хлипкость вида, — имел внутри стержень. Вырубить его только одним, хоть и достаточно сильным, ударом не получится. Там где обычный парнишка умрет, этот только за ухом почешется.
Прямым с ноги я не позволяю ему подняться. Раскинув руки, он отлетает назад, ударяется спиной в стену. Подскочив, я хватаю оказавшийся в безконтрольном состоянии "абакан", поднимаю ствол к его подбородку.
В последний миг тот успевает вскрикнуть "Нет!" и хватает меня за руку. Короткая очередь прошибает парню голову. Сползшее по стены тело еще вздрагивает, из обрывка головы выплескивается черная кровь, дымящиеся гильзы раскатываются по полу будто игровые кости.
В окнах полыхнуло белым, на миг осветив немую сцену. А затем громыхнуло на улице так, что затряслось здание.
Не ругай, Отче, знаешь ведь, я этого не хотел.
Полоска света прошла чуть повыше моей головы, скользнула по стене.
— Карп, — позвали тихо со стороны входа. — Слышь? Кто стрелял?
Я выглянул из‑за угла. В предбаннике между двумя раздвижными дверьми (ныне с разбитыми, разумеется, стеклами) на полусогнутых, втянув голову в плечи стоял второй. Как я и думал, он держал на мушке вход. Не игрался в героя, сразу включил прикрепленный к стволу фонарь. Правильно, игра втемную может дорогого стоить.
Я только упер приклад Карпового "абакана" в плечо, как луч резанул меня по глазам. Сволочь, выцепил меня. Тут же начал палить. Пули словно бы отгрызли часть угла. Бетонное крошево повисло в воздухе на том месте, откуда я только что выглядывал.
Перемещайся, Салман, чего пасть отворил?
Перепрыгнув через заклинивший парапет у последней кассы, я прошмыгнул вдоль коротких стендов с компакт–дисками и оказался на рядах с белыми прямоугольниками стиральных машинок. Их мародеры не брали — очень уж габаритен такой взяток, да и по востребованности этот мусор был вне рейтинга.
От входа снова раздался грохот стрельбы, пластиковый стенд с музыкой и компьютерными играми разлетелся вдребезги, осколки дисков с зеркальным покрытием блеснули тысячью радужных бисеринок. Пластиковая конструкция завалилась, открыв обзор и дав мне, наконец, возможность огрызнуться. Вынырнув в прорехе между большой «занусси» и чуть поменьше, я выстрелил в излучающую белый свет и череду огненных вспышек точку. Посланцы короткой очереди, ударившись во что‑то металлическое у входа, брызнули снопом искр. Свет погас. Первой мыслью было, что я нащупал сукина сына, но мгновенье спустя я понял, что промазал. Боец коротко матернулся и застучал ботинками по кафелю. В зал переместился, поближе ко мне, а фонарик, абы не палиться, скорей всего выключил сам.
Не следует забывать, что стрельба всегда привлекает внимание алчущих легкой наживы тягачей. Грохот автоматных очередей на многих действует как запах сыра на ту крысу из диснеевского мультфильма. Ведь стрельба в пяти случаях из десяти кончается взаимоистреблением, а если и нет, то всегда можно «помочь» победителю, шмальнув ему в спину. В любом случае, при удачном раскладе есть недурственная возможность разжиться путным барахлишком. Из этого следует, что нужно побыстрее решать проблемку со стрелком пока сюда не набежали желающие выловить халявку. А таких у нас тут на Вишенке хоть жопой ешь. Сам ведь такой.
Переместившись подальше от белых стиральных машинок, я замер за выставленными на невысокий подиум газовыми плитами. Вокруг них стояли припавшие пылью пластиковые указатели с надписями «Летняя распродажа. Скидка до 30%". Прислушался. В ушах монотонный привычный посвист, но остальные звуки я слышу достаточно отчетливо. Да и боец не ведет себя как шпион в комнате, перечеркнутой лазерными лучами сигнализации. Что‑то глухо хлопнуло по курсу на одиннадцать часов, на слух так приоткрытую дверь холодильника нечаянно закрыли. Затем стекло хрустнуло под ногой, уже на час. Продвигается он быстро, но непродуманно, полагается на фарт и чутье. Храбрый. В спецназовца поиграть хочет.
Что ж, удачки ему.
На корточках я отодвигаюсь назад. Благодаря дроби дождя по жестянке где‑то за окном, почти беззвучно. Автомат держу у плеча, стволом вожу синхронно со взглядом. Шуршание послышалось где‑то слева, но заметно ближе. Как гусь я вытянул шею, кинул глазом над газовыми плитами, но не увидел преследователя. Пустые стеллажи, которые тянулись за рядом газовых плит, были невысоки, но парень все же не гулял как по мостовой. Один раз мне показалось, что я увидел мелькнувшую скатанную под макушку шапочку, на два часа, в ряду с пылесосами, но стрелять и выказывать своего места расположения я не собирался.
Пошаговая стратегия, его ход.
Отступив назад еще и перейдя в другую часть зала, отделенную стеной с широчайшим проемом посередине, я тихо приблизился к пологим ступеням, ведущим на второй этаж. Их конструкция напоминала график задолженности перед банком убыточной фирмы: вверх, затем короткое выравнивание положения — попытка платить по счетам, — и затем снова вверх.
Хромированные поручни с обоих сторон были закрыты полиэтиленовыми транспарантами с броским названием «гипера», репликами о горячих предложениях, броскими заявлениями о гарантиях. Затаив дыхание, я вполз на эти ступени, добрался до промежуточной площадки и лег на брюхо так, чтобы держать на прицеле подход к ступеням.
Он наверняка решит, что я пошел на второй этаж. Я почти уверен в этом.
Прошла минута или чуть больше, но боец не шел. Следует отметить, он научился быть тихим. Дождевые потоки, сбегая по ступеням, журчат у меня под самым ухом, но клянусь, сейчас я услышал бы даже если б он сопел носом. А он будто осилил закон левитации, перемещался в пространстве без помощи ног. И вот, даже не звук — просто взмах крыльев бабочки — как мне показалось, буквально на самих ступенях.
Черт, да он проходит подо мной! — вспыхнуло у меня в голове.
Стараясь не породить и шороха, я сначала становлюсь на колени, потом медленно и аккуратно выглядываю из‑за транспарантов. Разгибаюсь еще и заглядываю под ступени.
Бинго!
Из темноты выплывает сначала черный ствол — он плавными рывками тычется вправо–влево, — затем появляются руки и голова бойца. Отсюда я могу подстрелить его как замечтавшегося в поле тушканчика. Выпущу пулю прямо ему в дурацкую шапочку. Опускаю ствол своего «абакана» вниз…
Нет! Может, лучше по тихой? И то не медля, ибо если я его отпущу сейчас, то тогда мне точно жопа.
Наклонившись через поручень, я набросил бойцу на голову провисающий ремень, перекрутил автомат. И прежде, чем «дог» успел что‑то понять, резко потянул его на себя. Оторвал от земли. Со стороны я был, наверное, похож на того деда, что тянет репку. Хотя, наверное, деду все же было легче — репка не дергалась и не извивалась, как угорь на сковородке.
На самом деле это было тяжелее, чем я предполагал. Парень предпринимал самые отчаянные попытки высвободиться из петли, и был так близок к тому, чтобы высвободиться! В какой‑то момент я уж думал, что упустил его. И только когда боец начал палить по сторонам, расстреливая лампы под потолком, указатели категорий товаров и вспарывая пулями дорогой кафель, я понял, что и в этот раз выиграл.
Плюс единица к удачливости. Хоть и тишины сохранить не получилось.
Закончилось это спустя минуту. Ногами он задергал синхронно, как кролик с перебитым позвоночником. Руки, что тянулись ко мне, сгребая в кулаки воздух, обвисли. Стрелять он перестал еще раньше. Но я все еще зачем‑то держал его, совершенно не чувствуя веса его тела.
Держал я его до тех пор, пока он не выронил оружия. Стук «абакана» о пол сработал как условный сигнал. Я отпустил парня вместе с автоматом его напарника, и они вместе рухнули под ступени.
А затем последовал тупой металлический удар по затылку.
Не выиграл… Странное дело, но я предчувствовал, что так и будет.
Очнулся я, когда светало. По–прежнему на дворе хмуро, облачно, тоскливо, спасибо хоть дождь закончился. Разлепив веки, я обнаружил себя лежащим на асфальте, у входа в то же злополучное «Комфи». В неглубокой, широкой луже, размешанной с кровью, что смыл с меня ночной дождь. Ветер пускал по ее поверхности мелкую рябь, легкими лодочками гонял туда–сюда пожелтевшие листья березы. И мне подумалось, что теперь я точно заболею, а дома нечем сбить температуру. Придется тащиться к Валерьичу и одалживать у Сирка очи, я ведь с ним еще за прошлый раз не рассчитался.
Все, произошедшее ночью, казалось просто дурным сном. Мне часто такое снится. Но стоило сморщить лицо и ощутить боль не затянувшихся ран, как я понял — если это и был сон, то его последствия вполне‑таки реалистичные.
Быстро привыкший к чуду, я было понадеялся что оно случилось вновь и кто‑то (интересно, кто?) меня вытащил из передряги, но невозможность пошевелить руками и подняться быстро обнесла эту розовую кожуру. Руки у меня были связаны за спиной настолько туго, что я не ощущал пальцев. Ноги, по ходу, тоже стянуты.
— Очухался? — спросили сзади.
Я перевернулся на спину, улегшись в лужу, и увидел Гремучего. Вольготно протянув ноги, он сидел в кожаном кресле на колесиках и усердно вымачивал кусок хлеба в банке с консервами. На ней не было этикетки, но запах не спутаешь — это была черноморская килька в томате.
Сволочь.
— Пацанов моих ты неплохо поломал, — он указал в меня куском вымазанного в оранжево–красный соус хлеба. — По ходу недомерил я тебя, Салман. Карпик‑то мой раньше в тайцах по Виннице ходил. — Он отправил кусок хлеба в рот, тщательно прожевал. — А ты его уделал.
— Так и мы не носки вязали, — отвечаю, ощущая как надтреснули и закровоточили раны на губах.
— Да эт и ежу понятно, Глебушек. Но вот дилемма. Раз ты у нас матерый такой, на кой хрен тебе дались те три ушлепа? Ладно Ряба. Ладно еще «братан» твой бритоголовый. Но старик? С одним, нахер, патроном. Как ты с ними в дело вошел? Я так мыслю, если б не Левон с пацанами, ты бы и сам ту муку нарубил бы, верно? Так для чего забурился в это шобло? Чтоб спалили тебя ни за хрен собачий?
— Не поверил? — бессильно улыбаюсь.
— А–а, — отправив еще один кусок хлеба в рот, качнул головой Гремучий. — У нас, — он хитро на меня посмотрел, — везде должны быть свои глаза и уши. Везде, Салман. И раз такое невпариться совпадение, что отстегнул ты Калмыку шестью пятаками, как я мог не подумать, что ты тот самый хренов счастливчик? Или, может, возразишь?
— Пристрелишь, если возражать стану?
Он отбросил пустую банку, подкурил сигарету и откинулся в кресле, забросив ногу на ногу. Ну тебе взаправдашний директор, решающий принимать ему условия соглашения или послать партнера в жопу.
— Скажу тебе по–чеснарю, Салманов. Лично мне по хер что ты там набедокурил прошлой ночью. Вся эта байда, типа там торговля, «урожаи», то–се, мне особо никуда не упирается. Я всегда знал, что ничего путного из этого не выйдет. И Нанаю то же рисовал, не будет здесь ни хера. Как по мне, то валить надо с Винницы, выпадать где‑то на богатом селе и типа фортик образовать. Селяне пашут, мы их стерегем. Ту же муку прогоняем на патроны, пока они есть. А там зырить будем. Так он нет, уперся, мол, пока есть что здесь ловить, будем ловить, а на села всегда успеем. И чо? Наметил вона барыжню на «Урожае», так хиба такие как ты дадут чего‑то выловить? Вы же как мухи, епанарот! Не успеешь бздануть — уже летят, говно, думают. И знаешь, чо хуже всего? Что вы, — он прищурился, когда дым зашел в глаз, — когда жрать станет нечего, с Винницы тоже чухнете. Мне придется на такую мразь, Салман, тратить гребаные патроны. Ты же не пойдешь ко мне пахарем, да? Извозчиком даже не соизволишь. Ты будешь, сука, искать даунов вроде Рябы, чтоб вместе с ними сквозануть на мой склад и выкатить мешок муки. Или нет? Ну останови меня, если я чо неправильно тру. Тебе же типа взападло со мной в одну фирму, ты лучше одиночкой шарить будешь, что крыса по амбару. Или, мож, скажешь — балаболю?
— Да все по теме, Гремучий, — спокойно отвечаю я, продолжая лежать что на пляжу. — Вкалывать ни на кого я не стану, это верно. Но, — выдавливаю лицемерную улыбку, — с каких это пор ты начал так рьяно к ворам относиться? Напомни, может, это у меня за пазухой две кражи и разбой, а? Чего ж сам‑то на говно летел когда ювелирный на Пушкинке открылся? Считаешь, рыжье мести оправданней, чем муку? А гоп–стоп с гастарбайтерами из Италии? Скольких ты почистил? Или не в счет тогда было? А теперь морщишься, что я у тебя ворую?
— Зарываешься, Салман. Но даже раз такой базар пошел — другие времена тогда были. У руля торчал тот, у кого мази на счетах больше. Кто мог на карман папуле куклу сунуть, и конкурента, в лице тебя, в унитазе смыть. Когда не откроешь хренов ларек с хот–догами, пока в сотню жоп не воткнеюшь по зеленой трубочке. Сейчас нет папуль. Не перед кем кланяться. Равенство, епта. Земель — обосрись. И если я начинаю какое‑то дело, а ты идешь ко мне воровать просто потому, что тебе впадло самому что‑то делать, назови хоть одну причину, по которой мне не стоит тебя убить.
— Интересно, Гремучий, ты знаешь, почему тебе никогда не сравниться с тем же Нанаем? — Мне понравилось то, как он встопорщился. Конечно, я схлопочу по зубам за такое, но разве оно того не стоит — высказать этому ублюдку в харю, что я о нем думаю? — Твой бугор никогда не станет заводить сопливые речи обиженного мальчика–с-двумя–ходками о том, что ему в прошлой жизни не давали открыть ларек. Где ж твои подвязы, авторитет? Чего ж ты на зоне не обзавелся нужными людьми? Или ты на зоне парашу стерег? А сейчас лепечешь мне тут о «фортике», где ты будешь князьком, и где все будет как в сказке. Нанай, в отличие от тебя, предельно ясно понимает, что с вояками, приличным арсеналом и достаточным авторитетом на районе, ему не нужно думать ни о каком переселении ближайших лет пять уж точно. А ты водишь мелко и мыслишь на уровне примата. Потому никогда и не займешь место смотрящего, тягачи будут презирать тебя…
— Закончил? — громадина Гремучего возвышалась надо мной корабельной мачтой.
— Ага, приступай.
Попинал малехо. Я где‑то откатился, а где‑то получил. Главное, башка осталась неповержденной, а бокам не привыкать. В такие минуты вспоминаются замесы с мусорами. Бывало по молодости, с пепеэсниками…
Он вытащил из‑за спины мой нож. Присел, схватил меня за шиворот.
Ключ! — блеснуло в голове. Он хапнул чуть левее того места, где находилась моя нычка. Сам не знаю почему, но в тот миг собственная жизнь меня заботила даже меньше, чем данное поручение. Чертовски не хотелось, чтобы Гремучий нащупал приныканный ключ.
— Есть еще желание умничать?
— Да как‑то… — я сплюнул кровь с разбитой губы.
— Я те устрою, сука, сравнялово, — процедил он сквозь зубы, упер лезвие мне в глотку. — Заикнись еще только. Понял?! Ноги развяжу, не вздумай глупить. Убить не убью — не дождешься, а пальцы отрежу. Или еще чего, поважнее.
Он разрезал веревку на ногах, грубо схватив за рукав, помог мне подняться. Толкнул вперед, и мы пошли. Разумеется, по направлению в центр города. К «конфетке», на их базу, где с меня выбьют признание и решат какую казнь я заслуживаю за свой дерзкий поступок. Само собой, я постараюсь этого не допустить. Уж не знаю, что там Гремучий думает, но глупить я, конечно, стану. Дорога до «конфетки» дальняя, будет время пораскинуть мозгами и попытаться прорезать косую лыжню. Даже, скажем, примерно с твердой половиной залога на успех. Парней‑то я убрал, ствол только один остался.
Ну эт, конечно, если мы никого из других «дожьих» отрядов не повстречаем и они не согласятся подсобить «заму» доставить зловредного тягача на базу. Не хочется о том думать, но тут всяко бывает. Счастье, как видим, падает точечно.
Километра три прошли, никого не опасаясь, по тротуару. Я — впереди, с двумя пустыми «абаканами» наперевес и родным «укороченным» в придачу. Гремучий метрах в трех позади, налегке, с каким‑то короткостволом вроде «гюрзы» (которым, кстати, он меня и вырубил в гипермаркете) в руке. Молчит. Видать, за живое я его задел, когда с Нанаем на весы кинул. Да он ведь и сам знает, что до волчары класа Наная у него не дорос. И вряд ли дорастет, потому и бесится. Он ведь токмо самими ходками кичится, мол, сидевший, купола вона на спине. А что авторитетом на киче не оброс — молчит. А тут я — мало, что не сидевший, так еще и на попуск его кидать буду. Мол, братки его бортовали, даже с ларьком не помогли. Прострелил бы он мне башку за такую выходку, и все дела. Да цены тогда с меня мало, могут и не поверить на базе, что это я такой на их «Урожай» здоровьицем рискнул наскочить. Доказ нужен, того и ценен я.
Ожил Гремучий лишь когда из большого здания главного офиса «Приватбанка» на шестсотлетия послышался шум беготни. Замер и я, безоружный, когда из парадного входа выбежали двое. У одного рюкзак за спиной, на вид гиря килограмма три болтается, второй пустой, с каким‑то самопалом в руках. Заметив нас, остановились в нерешительном и в то же время полном готовности мгновенье. Прошпурили взглядами Гремучего, направившего в их сторону ствол пистолета. Правильно, на меня‑то, вываленного в грязи и с руками завязанными, чего смотреть‑то? Все со мной понятно, на заклание «дог» ведет.
Как бывает в таких случаях, парни мысленно спрогнозировали наше поведение и в тот же момент, решив, что Гремучий не станет ввязываться в их дела, продолжили бег. Обогнув ржавую «девятку» на парковке, они пересекли улицу, и дали чесу в сторону парка.
Гремучий напрягся снова, когда из того же офиса выбежали еще двое запыхавшихся парней. В дутых ватных куртках, зимних спортивных штанах, без шапок, рожи заросшие, в руках тоже типа обрезы. Кого же эти парни мне напоминают?.. Ах да, напоминают тех, что десять секунд назад здесь промчали. Я не оракул, но понять несложно: зуб даю, первые кинули вторых возле схрона. Банальщина…
— Где они, сука?! — завопил первый, таращась перед собой.
Второй помотал головой в обе стороны.
— Съе*ались, говнюки, ля.
— В парк?!
— Скорее всего, пидорасы!
Они, казалось, нас в упор не хотели нас замечать. Второй, остановив, наконец, взгляд на Гремучем с пушкой в руке, на секунду задумался. Но не о том, вылетит ли из «гюрзы» пуля, а, скорее, о том, ответит ли «дог» на его вопрос. Тут ведь ясно, что при нынешнем положении вещей нужно дважды подумать, стоит ли озвучивать перед кем‑то свои вопросы. Особенно, если этот «кто‑то» — «дог». Да и я, такой же тягач как они, отвечать им не обязан.
Словно прочитав мои мысли, парни сначала попятились, не спуская с Гремучего глаз, а затем обогнули ту самую ржавую «девятину» и замелькали пятами к городскому парку.
Жаль. Я надеялся, что все‑таки завяжется выясняловка, в ходе которой обозленный на меня Гремучий несколько грубо выразится, а взведенные парни не поймут тона. И начнется пальба… Мамоньки, а ведь это был бы просто флеш–рояль! Беги тогда — не хочу.
Но спустя всего минуту, на улице снова стало тихо и безлюдно.
Безлюдно, это, конечно, если не считать высохших останков двух женщин под стеной пятиэтажного дома — спрыгнули с балкона в разгар эпидемии. Похоже, одновременно. Собаки давно растаскали их одежду, птицы обглодали мясо.
Безлюдно… Безлюдно, это если не видеть свисающую с окна того же дома кость руки. Или продырявленного пулями скутера, вместе со своим хозяином залетевшего под днище БТРа. Ветер шевелит воротником его грязной рубашки.
Безлюдно, это если не видеть останки тела, по которому проехал танк. Или того парня на скамейке, что сам вынес себе мозг из ПМа. Мимо него я проходил сотню раз, но сейчас приостановился. Может, я впервые ему позавидовал?
Кнопкой включения я чувствую толчок ствола в спину. Неприятное, сказать по правде, ощущение. Испытываю его не впервые, но так и не могу смириться с тем, что меня ведут. Уж как‑то привык наоборот.
— Шагай.
И мы пошли. По пути встретили живого. Моего «коллегу», также одиночку, тем не менее пожелавшего обойти стороной. Прости дружок, — говорили его глаза. — «Дог» хоть мне и не кум, но встревать меж вами не стану.
Да ладно. Можно подумать, рассчитывал на это сильно.
Отряд шушкинскинских сыновей высматривал нас в бинокль с метров пятидесяти, ошиваясь в районе «книжки»* (*Книжка — административное многоэтажное здание, построенное в форме развернутой книги, с большой площадью перед фасадом). Где‑то в области копчика сформировалась мимолетная надежда: а вдруг кто сейчас Гремучему из «драгунова» в ухо влепит? Ну, мало ли, может, личные счеты у кого? Но слишком быстро приходит приступ детской иллюзорности. Будь я сам в числе сыновей, стрелял бы? Нет, конечно. Кто так счеты сводит, пусть и личные?
Потом еще слышались чьи‑то крики со стороны обгорелого универмага. Один из голосов принадлежал женщине, но визгливым и близким к истерике как раз казался мужской. Нынешнему положению женщин, предоставленных судьбой самим себе, я вообще не завидовал. Уровень их озверелости все еще недотягивал до нашего, а потому зачастую их исход решала неготовность переступить через себя и воткнуть палец нападнику под бровь. В данном случае крики затихли в тот же миг, когда там грянул выстрел. Вот и нашелся весомый аргумент.
Пройдя мимо оставшегося в стороне универмага, мы поднялись на Соборную… Главную улицу города. Довольно‑таки узкую, как для центра, брусчатую, неудобную. И хоть над ней всегда висел запрещающий движение знак с указанием времени «7.00 — 22.00», проехать по ней днем даже мне, байкеру, было настоящей пыткой. Трамвайные колеи, неуклюжие троллейбусы, бесконечный поток маршруток и неуравновешенных таксистов, пешеходные переходы через каждых десять метров, продавленная до волн каменная проезжая часть — все это делало Соборную прыщом на заднице каждого следующего поколения градоначальства. Впрочем, до операции дело так никогда и не доходило, прыщ беспокоил пять лет, а потом передавался по наследству другому, кто садился в кресло мэра. Наверное, так должно было быть до конца света. И вот, когда он настал, улица пришлась ему именно в таком виде.
Сейчас Соборная была свободна. Много машин остались гнить у обочин и посреди дороги, обесточенные троллейбусы и красно–желтые вагоны трамваев остались на своих местах с открытыми дверями, но их наличие на обезлюдевшей улице скорее добавляло ей памятной скорби, чем напоминало о прошлых днях.
Центр.
Под ногами скрипят осколки стекол, по тротуару рассыпаны куски кирпичей, тут и там асфальт вздыблен островами ныне пожухлой травы, от многих почернелых зданий несет сыростью и все еще гарью. Фрагменты одежды — цветастых летних платьев, разорванные дорожные сумки, и просто сменное белье грязными кучами нагромоздились на сточных решетках. Плакаты с изображением зеленого шарика и расклеенные по всему городу памятки о способах и средствах индивидуальной защиты от вируса порядком выцвели, покрутились как старые фотографии, местами оборвались. Ряды дыр в стенах от автоматных очередей, провалы в зданиях и обгоревшие танки, в сумасшествии своем открывшие огонь по гражданским…
Все, как раньше. Все на своих местах. Немая картина безумства.
А над головой поскрипывают высушенные скелеты. Жертвы неповиновения, ярлыки стоимости сопротивления «дожьим» патрулям.
Порой ночами, когда поднявшийся ветер раскачивает эти поклеванные воронами мумии, скрип веревок слышен за многие кварталы. "Мы здесь, мы здесь", перестукиваются морозными ночами заиндевелые кости. А сама улица в непогоду выглядит до того жутко, что соглашаешься обойти ее десятыми путями абы только не приближаться к этим мертвым маятникам. Иногда ведь кажется, что они на тебя смотрят. Оттуда, с высоты. Смотрят, как на карточного должника. Проиграл, а не висишь. Везунчик.
Даже сейчас, ясным днем, проходя под просыпающими сухую труху висельниками, как новогодние игрушки развешенными от второй школы и вплоть до самого моста, чувствуешь себя не совсем уютно. Это если мягко сказать. Знакомых много. Тех, кого бы и не подумал тут встретить.
— Привет, Костян, — тихонько говорю, проходя под пацаном, лет восемнадцати. — Как ты там?
Помню его, кинул в «договской» бэтэр коктейль, и промахнулся. Висит теперь, в тех самых шортах с пальмами и белых кедах.
— Дядь Коля, — болтается рядом труп в спортивных штанах и домашних тапках, — и вы здесь? Таки отправили сюда.
Еще один знакомый висельник.
— Андрюха? Ты, что ль? Как попал?.. О, здорово, мужики… Баштан, Вася, мы с первого класса вместе… и отвечать за все тоже будем…
— Чего там молишься? — буркнул Гремучий. — Корефаны твои тут? Скоро передашь привет.
— Ленка?.. — пропустив мимо ушей слова Гремучего, я присматриваюсь к человеческим останкам женского пола в кожаной юбке и черной майке с надписью «No trespass». На почерневшей, высохшей коже лодыжки тату в виде мотылька. — За ким чертом, Ленка? А–а, понял. Даньку взяли… — на фонаре напротив ее парень; тоже, помнится, бунтовать пробовал. — Привет, Малой…
Много знакомых, по имени всех и не упомню. Лица поменялись. Вороны здорово работают.
Да уж, бывал я тут нечасто… После окончания эвакуации бродил по Соборной раз пять, не больше. Школа, университет, драмтеатр, кино, библиотека, облсовет, церковь, громадина телерадиокомпании — ничего ценного из себя для тягача не представляли. А негустые околоцентральные жилые массивы были обчищены еще в самом начале. Еще когда на Советской площади русскими был развернут санконтроль и съехавшиеся со всей области люди мариновались в многокилометровой очереди. Уже тогда потребность в воде и пище вынуждала даже добропорядочных интеллигентов таскаться по историческому центру с фомками и искать пищу для оставшихся в очереди детей. Так что ловить нам тут уже после всего было нечего, все равно что урожай собирать после налета саранчи.
На стене кинотеатра им. Коцюбинского вместо афиш большое цветное графитти: эксцентричный персонаж из мультфильма «Тачки$1 — с заячьими зубами, однофарный коричневый эвакуатор. Аутентификация тягачей глазами вояк. Над ним громадный черный молот с аббревиатурой «ВВ» на рукояти. А внизу, на земле, десятка полтора высохших трупов валяются, ветер свистит в пустых глазницах черепов, шевелит клочками волос.
Расстрельная партия. Ювелирный символизм.
Впереди, километра через два, начнется территория, которую «доги» держат на усиленном контроле. Мост, автовокзал, гостиница, кондфабрика — их вольер. На всех подходах к площади перед бывшим детским миром размещены заградотряды, улицы забаррикадированы, в ближайших зданиях полно сигналок и растяжек. Контролируют «доги» свой райончик, мама не горюй. Слинять там будет уже невозможно.
Поэтому именно здесь, на узкой Соборной, нужно попытаться дернуть. Гремучий, правда, так и не заговорил, сволочь. И я обернуться не могу, чтоб оценить степень его готовности, а попробовав пару раз сымитировать ситуацию типа в ботинок мне камешек попал, так ничего и не добился. Как приклеенный, Гремучий держался у меня за спиной и на каждое замедление реагировал короткими нелитературными понукиваниями.
Я уже говорил, понятия не имею почему так происходит, но иногда у меня мозг срабатывает сам по себе. Ну как лампочка в десантном вертолете загорается.
Беги!
И я не могу не послушать его команды. Буцнув носком ботинка по детскому резиновому мячу, я на мгновенье отвлек внимание конвоира. Спущенный мяч лениво покатился влево, а я — как ураганом снесенный — рванул вправо. В распахнутые двери гостиницы с бесхитростным названием «Винница».
Бывал я здесь, бывал. Помню даже, как консьержку звали, старенькая такая, хорошая женщина, Тамара Федоровна. Без регистрации на пару часов договориться можно было, когда имелось кого в номер затащить.
Гремучий за мной буквально в тот же миг ломанул. Беззвучно, не стал размениваться на громогласные восклицания. Я не низкий, но этот «пес» повыше меня на добрых две пачки сигарет будет. Шаг — что твой циркуль агрономический. Я сразу к ступеням, взмываю на второй этаж, но он, зараза, тоже не смущенный ботан на вечеринке. Приглашения не ждет. Впереди коридор метров двадцать с небольшим окошком в конце. Я не знаю, что меня там ждет, но бегу. Запыленный паркет вздрагивает под нашими шагами, серые клоки тумана взмывают вслед. Конвоир кричит, чтобы я остановился, приперчивая требования отборным матом, но пока я могу бежать, хрен меня словами остановишь. Опрокидываю тележку со столовыми принадлежностями. Но это едва ли остановит преследователя. А были б у меня хоть руки спереди, не говоря уж о том, чтобы развязанными счастье выпало махать, вообще бы бой принял. Он ведь не убьет меня. По крайней мере, не заинтересован в этом. Так чего б не попробовать?
Но то все мечты. Пока что я бегу и чувствую, как быстрые, громыхающие шаги становятся все ближе. На мне ведь мокрая одежда и дополнительный вес в виде долбящих по спине автоматов. Еще миг и он до меня дотянется. Дверь одного из номеров приоткрыта на треть. Как конь, которому натянули вожжи, я торможу возле белого пятна света на полу. Пыль в коридоре с отвисшими от сырости обоями стоит столбом, от грохота нашего забега висящая на стене картина полетела вниз. Нагибаюсь — это инстинкт! — когда понимаю, что Гремучий собирается заграбастать меня обеими руками. Проскальзываю под ними и вбегаю в номер. Это напоминает детскую игру в догонялки, совершенно неуместную и аномальную, стоит только взглянуть на наши лица. Но тем не менее, от исхода этой игры зависит моя судьба, так что к черту нашу недетскую мимику, тут бы жизнь не проиграть.
А ведь не зря я в этот номер‑то так хотел. Еще одно чудо памяти — номер двести двадцать. Я ведь здесь бывал. Знакомая обстановочка. Короткий коридорчик, туалет и душ справа, там дальше квадратная комната на две койки, широкое окно с выходом во внутренний дворик гостиницы. Надеюсь, тут открыто окно. В большинстве домов балконы и окна остались открытыми. Несмотря на рекомендации медиков законсервироваться имунитетчикам в квартирах, жара требовала глоток свежего воздуха. Быть может, если в номере окно также открыто, то я почти спасен — прямо под ним должен быть кузов от старого газона, с будкой. Горничные в нем складывали тюки с грязным бельем. Спрыгнул на него — и мотай. А там, глядишь, и от Гремучего уйти можно. Если только окно открыто…
В комнате пусто, на прикроватной тумбе в вазе поклонившийся гербарий, на спинках кроватей белеют накрахмаленные полотенца, подушки умело подбиты остриями вверх. Будто убирались здесь пару минут назад. И уходя, конечно же…тщательно закрыли окна.
Интуиция иногда подводит. Остановившись перед большим стекольчатым прямоугольником в стене, я пытаюсь, наверное, силой взгляда выдавить стекло. В следующий миг я уже вскакиваю на тумбочку, опрокидывая вазу, и ударяю в окно плечом. Будь у меня лишняя секунда, я бы его обязательно вышиб, но мощные лапищи хватают меня за подол бушлата и тащат назад. Не имея возможности балансировать руками, я падаю навзничь, что мешок. Дыхание забивается, легкие, такое ощущение, сжимаются как две пустые грелки. Руки сводит судорогой, автоматы отпечатывают рельеф на спине.
Но не это хуже всего. Я открываю рот как жаждущая воды рыба, но вместо воздуха меж зубов мне суют ствол. И глазами настолько дикими смотрят, что даже предчувствуешь уже, как от выстрела разляпаются по всему двести двадцатому твои мозги.
— Побегал?!! Потрошок с–сучий? Чо, думал, оборваться, да? Свое местечко на фонарике занять не хочешь? А придется, гумза расфуфыренная, придется. Только теперь уже не сразу. Сначала тебя с недельку любители тугих задниц паровозиком отшкворят, а потом еще недельку беззубой соской поработаешь. Док тебе все до последней фиксы вырвет, чтоб водичку только пил. Это я, — он указал себе на грудь, — тебе лично обещаю, понял? А теперь, чтоб ты не решил, будто я порожняки гонял…
Гремучий извлек из‑за спины коварно блеснувший лезвием нож, приложил острие к уголку моего правого глаза.
— Не дергайся, а то еще мозг нечаянно выну.
Но не дергаться я, разумеется, не мог. Отклонился, хоть при этом мушка «гюрзы» продрала мне небо, засучил ногами, пытаясь перевернуться. Тем не менее, севший мне на живот Гремучий, казался всадником нерушимым. А ударив его несколько раз коленями по ребрам, я только усугубил ситуацию.
— Да не вьюни ты, шумаротник, ля! — он ударил меня рукой с ножом по лицу, рассек щеку под глазом. — А то обе бульки потушу сейчас, понял? Даже кто давать будет не увидишь.
На его губах пупырышками пенилась слюна, по лбу покатилась вниз одинокая струйка пота, а глаза превратились в два бильярдных шара с черными маслянистыми пятнами по центру и жмутом красных нитей. Он коснулся лезвием века, я даже ощутил как оно углубилось в мягкую кожицу между глазом и глазницей.
— Понял, спрашиваю?!!
На мою очередную попытку отвернуться, Гремучий еще глубже запихнул ствол.
И — у–у-у–у! — это был неправильный ход!
Зря ты это сделал, дядя. Зря побеспокоил мой рвотный центр. Ведь делать это человеку, желудок которого доверху наполнен калмыцкой бодягой, очень нежелательно. У меня даже не было рвотных порывов — кислотно–ядерная смесь поднялась по первому же зову. И я блеванул Гремучему прямо в пистолет. Воняющая желудочным соком и спиртом жижа фонтаном забрызгала руку, отборные ляпцы полетели ему в лицо. Он непроизвольно отдернулся, убрал изо рта пистолет и замер в позе блондинки, которой на грудь выхлюпнули ведро помоев. Растерянность, злоба и непонимание как кадры диафильмов сменялись в его глазах. Вторую волну блевоты я специально подбросил как можно дальше, издав при этом такой страшный звук, что казалось, вслед потянутся изо рта кишки.
Он был готов меня убить прямо здесь, не дожидаясь пока мою «тугую задницу» обработают его друганы с базы. Но прежде ему следовало с меня слезть, если не было желания окончательно стать облеванным с головы до ног. Ругнувшись и ударив в бешенстве меня рукоятью пистолета по голове, он вскочил, в спешке бросил оба оружия на кровать, сорвал с кровати махровое полотенце и принялся избавляться от розово–желтых ляпцев на лице, руках, форме. Внутри него, под толстой прослойкой привыкания, все еще тлели остатки человека из прошлого. При выборе варианта быть ли ему облеванным, но держать меня или выпустить меня и очиститься, он выбрал, конечно, второй вариант.
— Ах ты ж, брыдота, ля! Ты посмотри, а? Ур–род, ля… Ну чо, облегчился, скиняра е*учий? Сейчас я тя… сейчас…стать
Это был мой шанс. Второй. Чем тут рисковать? Жизнь моя итак уже на фонаре болтается, вопрос только с глазами я там повисну или нет.
Плавно перевернувшись набок, спиной к Гремучему, и издавая такие звуки будто меня еще рвет, я внутренне сосчитал до одного. Выбрал момент максимальной отвлеченности, когда «дог» стал к окну лицом, усиленно стирая с лица блевотню и словно чудодейственный приговор бормоча под нос проклятия. Левой ногой я выстреливаю перед собой, словно собираясь выполнить элемент нижнего брейка. Без рук встать тяжелее, но оттолкнувшись локтем, мне удается принять вертикальное положение. Гремучий реагирует в тот же миг. Я стою уже на одном колене, словно собираюсь признаться в любви кому‑то в коридоре. Отбросив полотенце, он хватается за оба оружия. Понимает, что сейчас начнется вторая часть Марлезонского балета, и, возможно, придется побегать — неразумно в таком случае оставлять ствол в номере. Но пока он отвлекается на подбор оружия, я уже беру низкий старт.
Из номера вылетаю стрелой. То ли и вправду так быстро, то ли так неожиданно для Гремучего, но кажется, за мной не сразу застучали эхом его шаги. Неужели дал форы? Выбежав в коридор, я ногой толкаю дверь — выдвинутый язычок замка в моей памяти зафиксировался нелепой ассоциацией о серебристом трамплине для мух–экстремалов. Дверь захлопывается с этим вожделенным звуком: ш–шлоп! Да, это лучший звук за сегодняшний день. Я рисую себе картину, как Гремучий с обеими занятыми руками возится с старым советским замком, который, возможно, в бонус еще и заклинил. Но, блин, все оказалось куда проще.
Два раза в номере грянули выстрелы, замок всхлипнул, дверь брызнула щепками. В следующий миг ее вынесло, словно взрывной волной. Я оглянулся лишь раз, так чтоб краем глаза оценить свои шансы.
Увиденное не радовало, честно признаться. Гремучий словно бы превратился в бойца из «мортал комбат». Глаза под сдвинутыми косматыми бровями дикие, гневные, ненавидящие. Рвать меня будет голыми руками, в этом даже не сомневайся. Выколотый глаз? Да чепуха это, разминочка перед спаррингом. То, что он со мной сотворит, когда поймает, станет мастер–классом даже для опытных садистов. Чувствую это ставшей чрезвычайно чувствительной пятой точкой.
Поэтому сдохни, Салманов, но не дай себя поймать!
Он мчит за мной как гребаный терминатор Т-1000. Я сворачиваю на ступени. Были б развязаны руки — перепрыгнул бы через поручни, а так приходится по правильному. Но ничего, я — быстрее пули. Одна из них вмазалась в стену немного правее плеча, другая дзинькнула где‑то в конструкции поручней. Гремучий, по ходу, решил со мной не цацкаться. Тем не менее, не воспользовался случаем, не перемахнул через поручни, а ведь мог бы мне просто на голову упасть.
— Чо, вправду фартовый?! — закричал сверху Гремучий. — Догоню, будь уверен, фуфелок — шарф не шею примеришь. Зуб пидораса даю! Твоими же кишками удавлю.
Свернув от ступеней, я даже почувствовал запах последождевой свежести, который ждал меня снаружи. Соснешь ты, Гремучий. В душе меня аж подбирает засмеяться. Ну не засмеяться, так оскалиться во все тридцать два. Я же как колобок, «дожара», и от бабы утек, и от деда утек. И от тебя…
Твою мать!!!
Перед самым выходом мне пришлось останавливаться как галопирующей лошади перед обрывом. По инерции наклониться, едва не достав клювом пола. Тяжело дышащий, грязный, мокрый, окровавленный, с разбитым лицом, весь в собственной блевотине и с арсеналом бесполезного оружия за спиной, я замер в пороге распахнутых дверей. Что твой индеец с пером в голове перед гаубицей.
Хищными глазами, стоя в предбаннике гостиницы, на меня смотрела еще одна… две, три, четыре, пять… пять чертовых, громадных, бежевых и бежево–черных проблем. Породистых проблем. Уши купированы — чуть не полностью срезаны, от хвостов тоже короткие обрубки. Наклонив головы к земле, морща длинные морды и обнажая белые клыки, они широко расставили лапы и будто бы только и ждали, чтоб я шевельнулся. Застыли в предвкушении броска. Шерсть на загривке вздыблена, лопатки так и переминаются. А я словно бы остановился в сантиметре от красной сигнальной линии, которая означала бы команду «фас!».
Когда Гремучий спустился, он не понимал, с какого я дива вдруг остановился. Направив ствол мне в голову, он закричал:
— Ну чего, сука, стал?!
Он шагает ко мне, выставив перед собой пистолет.
— Кого ты там увидел, а? Чо, висельник со столба спрыгнул?
Крики и звук его шагов привлекают внимание собак. Они издают голодный, клокочущий рык и одним потоком вливаются в коридор гостиницы. Застывший в нерешительности и без растопыренных рук, я, наверное, вызывал у них меньше гнева, чем Гремучий своими криками. Поэтому четверо псов рванули к нему, и лишь один прыгнул на меня. Белые клыки с налетом желтизны у самих корней клацнули у самой шеи, прикусили воротник.
Рванувшись в сторону, я ввалился на стойку консьержки. Спиной сметаю со стола стопку бумаг, канцелярские наборы, на пол улетают ручки и телефон. Сам я зычно грохаюсь за ними вслед, перекатываюсь к дальней стене.
Гремучий делает еще два выстрела, затем вскрикивает, матерится. Совсем не так, как ко мне. Я слышу его удаляющиеся шаги, собачий лай и звуки рвущейся ткани. Доги против «дога», покажи теперь, насколько ты крут.
Тот пес, который пытался вырвать мне кадык, перемахнул вслед за мной. Я в этом и не сомневался. Он так же как и я, с разгону угодил на стол, поскользнулся и спрыгнул на пол. Глаза безумные, клыки играют в безумном оскале, захлебывающийся рык вперемежку с оглушительным лаем — но даже таким он не кажется хуже человека.
Оттолкнувшись от земли, летя и целясь мне в глотку, он лишь выполняет свою работу. Не мстит, не убивает ради увлеченья, не кичится своими возможностями. Он идет в бой честно… хоть и уже обречен. К этому времени я перетягиваю через ноги связанные за спиной руки и хватаю лежащий на полу канцелярский нож. С характерным «трр–рык!» выталкиваю лезвие на сантиметра три. Больше и не требуется. Тонкая, острая бритва проскальзывает собаке по глотке в тот миг, когда она целиком наваливается на меня. Ее челюсти механично сомкнулись на замызганном кровью и грязью рукаве, но разжались почти сразу. Пес заскулил и бросился от меня прочь, забился под регистрационную стойку. Завалился там набок, задергал лапами.
Мне было его жаль, и это было то чувство, которое я отвык испытывать к людям. Да и к животному, вокруг которого образовалась лужа крови, оно продлилось недолго. Ведь это был еще не конец.
Их ведь было пять.
Только сейчас я понял, что давно не слышал Гремучего. Собачий лай, рычание, тихое постукивание (в конвульсиях ботинками по полу?) и звуки возни — все, что долетало сюда со второго этажа. То ли у него было всего шесть патронов (не заметил рокового совпадения в этом числе?), то ли еще двенадцатью он так и не успел воспользоваться, но думается, с Гремучим в этот раз все. Если бы он успел добежать до двести двадцатого или какого‑нибудь другого и запереться внутри, он бы уже дал о себе знать.
Не теряя времени, я разрезал веревки, благо для острой бритвы канцелярского ножа это было не проблема, и уже собирался было встать, как услышал свист.
— Ко мне, звери, — позвал кто‑то и снова насвистал обрывок какой‑то мелодии.
Твою…
Я посмотрел на бездыханное тело пса под стойкой. Черт! Черт, черт, черт. Стало быть, эти звери чьи‑то? Понравится ли хозяину, — кем бы он ни был, — то, что он увидит? Гремучему, я так понимаю, уже до фени…
Послушные собаки, цокая когтями по ступеням, возвращаются по первому же зову хозяина. Точно дрессированные. А деться мне отсюда уже некуда. Если от собаковода уйду, то от питомцев его хрена с два.
— Четыре, па, — юный, взволнованный голос. — Йены нету. А ты же говорил… И у Бакса кровь…
А мне хоть в шкаф тот, что за спиной, влезь. Стало быть, это я Йену прикончил.
Кудрявая голова выклюнулась над стойкой. Чумазый парнишка лет двенадцати бегло осмотрел квадратное вместилище ресепшена, огражденного стойкой из темного ореха, встретился со мной глазами, но тут же повернул голову — не меня искал. Мальчик не увидел собаки целиком, но ему хватило и задних лап, лежащих в луже крови, чтобы на глазах у него задрожали слезы.
— Пап, она здесь, — он посмотрел в сторону входных дверей. — Он убил ее.
В бессознательном движении я отбросил канцелярский нож. Типа, мотоцикл не мой, я просто разместил объяву.
Седовласый мужик с короткой серебристой бородкой, одетый в брезентовый плащ и вооруженный торчащей за спиной «вертикалкой», смотрел на меня с грустью и досадой одновременно. Какое‑то время под давлением этого взгляда я даже не дышал. Было совершенно неясно, что он собирается предпринять. Вздохнув, он прижал к себе пацаненка, утешительно похлопал его по плечу.
— Понесешь ее, — сказал он мне, кивнув на собаку.
У меня как камень с души рухнул. Тут при прежней жизни за отравленную собаку могли с двустволкой к соседу посредь ночи заявиться, а сейчас, когда жизнь человеческая нипочем, то и подавно. Так что нести — это еще вполне сносная епитимья. Понимаю, что спрашивать куда и зачем, как и вообще что‑нибудь спрашивать, сейчас не очень кстати, а поэтому молча делаю, что сказали. Уж не враг это — тот, кто против «догов» пошел. Значит, объяснит все сам, подождать просто надо.
Пока старик сходил наверх и проверил как там дела у Гремучего, я погрузил собаку на простынь, притащенную заплаканным парнишкой из ближайшего номера.
Мужик спустился, за пояс у него был заткнута «гюрза».
— Бери собак, иди вперед, — сказал он пацану и бросил ему кожаные упряжки. — Двигайся тем же маршрутом, не останавливайся. Я с ним пойду сзади.
Мы вышли из гостиницы примерно через минуту.
— Давай быстрее, скоро тут полно вояк будет, — сказал он мне и резво зашагал вверх по улице, откуда мы пришли с Гремучим.
Я двинул за ним, но через пару шагов остановился. Мне показалось или… Я обернулся и присмотрелся к покачивающемуся на столбе у магазина стильной мужской одежды «Престиж» висельнику. Он был далековато от меня, лица не разглядеть, но что‑то в его облике показалось мне знакомым. До внезапного покалывания в сердце знакомым. Воронье вокруг него кружит, ругается громко, места на плечах поделить не может. Понятно почему: в отличие от «соседов» по столбам, он свеж. Недавно закинули. Может, вчера?
Черная форма, издали как «дожья». Только потрепана вся, изодрана, будто под корабельный винт попала.
— Эй, ты куда пошел? — мужик остановился, оглянулся.
А ноги сами потащили меня к столбу. Я должен был убедиться, хотя уже знал, кого там увижу. Воронье вспорхнуло когда я подошел. Тело по инерции покачнулось, медленно повернулось ко мне передом. На груди у него была табличка: «Подох как предатель». Глаза ему успели выклевать вороны, но на посиневшем лице я узнал две борозды шрамов, тянущиеся через бровь и щеку.
Десантник… Как же так? Что ж мне теперь делать? А как же ключ? Твое поручение?..
— Перед утром казнили, — из‑за спины объяснил седовласый кинолог. — Всю ночь, говорят, пытали, о подельниках спрашивали. Обещали расстрелять, если имя назовет. Так ни хрена из него и не вытянули. Пошли, если не хочешь болтаться рядом.
Руно… — вспомнился голос Жеки. — Руно.
Найду, Жека. Коль не сдал ты меня, найду я твое Руно… Обещаю.

Глава 5. Бегун. Эпизод второй 

30 сентября 2013 г. 16.30 
2 месяца 15 дней после завершения эвакуации 
Этот белый трехэтажный дом на Старом городе, с полукруглыми мансардами, невысокой колоннадой у фасада и окнами в готическом стиле принадлежал моему шефу. Человеку, которому в отличие от директора школы и ряда дебилов, которых зачем‑то ставили командирами в армейке, я подчинялся по доброй воле. Пусть и всего пару лет.
Виталий Семенович для меня навсегда останется человеком, которому я буду благодарен по скон жизни. Он поднял меня из дерьма когда я, сам того не понимая, ушел в него с головой. Знаете, бывает такое состояние, когда считаешь себя хозяином жизни. Когда создаешь иллюзию, будто все зависит только от тебя. Думаешь, что раз ты однажды переступил черту и не понес никакого наказания, то сможешь повторять это снова и снова. Сколько вздумается. Как правило, кончается это вполне прогнозируемо и закономерно. Порой даже и не успеваешь понять, когда свет, который падал на тебя с небес, сужается до размеров настольной лампы на столе следователя, повернутой тебе в лицо.
Да, я испытал много чего в жизни.
Сын Виталия Семеныча был моим другом, и он прочно сидел на тяжелой наркоте. Мы сидели, просто я пунктиром, а он на сплошной. Было нам тогда чуть больше двадцати, а в такие года торчковая тема, как правило, не длится долго. В один теплый весенний вечер Саня завернулся от передоза. Меня спасли врачи. А спасши, конечно же, передали мусорам. На мне была хата, которую общество привыкло называть «притоном». И в ней следаки нарыли столько вещдоков, что пятнаха срока на трезвую голову начала мне казаться вполне сносным наказанием. Разврат малолетних, вовлечение в преступную деятельность малолетних, присадка малолетних на наркоту, агитация межнациональной розни и это лишь вершина айсберга.
На самом деле, если не считать административного ареста, я не сидел за свои деяния ни дня.
Важный бизнесмен, в прошлом влиятельный чиновник и политик, мог бы возненавидеть меня за смерть сына и похлопотать, чтоб строк совпал с тем отрезком, который мне полагалось отжить. Но… я так и не узнал, почему он поступил иначе. Он не рассказал, почему отмазал от тюряги, оплатил лечение в диспансере, а потом обеспечил работой.
В любом случае, я был ему обязан жизнью.
Впрочем, спасение моей заблудшей души ему так и не засчиталось. Он подхватил «африканца» на первой же волне эпидемии. Жена и дочь присоединились к нему чуть позже. Зять с тремя внуками, уже кашляющий, чартером вылетел на Италию, но, говорят, его самолет сбили над морем. Границы тогда для нас уже были закрыты, бетонные заграждения стояли на железнодорожных путях, ПВО сбивали даже дельтапланы, а военные корабли уничтожали любое плавсредство, пересекшее украинскую водную границу.
И это, наверное, был последний раз, когда я испытывал к кому‑то жалость.
К громадному дому с бассейном на заднем дворе, гаражами на пять машин и всегда ровно подстриженным газоном на палисаднике, я пришел в середине октября, выдавшегося неимоверно теплым в этот год. К настоящему времени дефицит жилплощади, понятно, упал в минус, занимать можно хоть президентский особняк в Междугорье. Но я искал не жилье. Мне нужна была еда. И шел я сюда, полагаясь исключительно на голос собственного чутья.
Авось еще никто не проверил котедж Семеныча?
И это был просто фарт. До меня сюда, разумеется, заявлялись, но то ли малолетки, то ли бестолковые мародеры — в любом случае их останавливали пара бронедверей, граты на окнах и автономная система защиты на умирающих аккумуляторах. Для меня в том не было преграды — я знал, где лежит запасной ключ и знал код к сигналке.
Став хозяином роскошных хором, я боготворил свое чутье. Оно не ошиблось. У покойной дочери Семеныча был свой продуктовый магазин на здешнем микрорайоне. Его, ясное дело, давно вымели, но о том, что часть товара хранилась в огромной кладовке дома, не прознали. Иначе давно разобрали бы эту трехэтажку с мансардами и колоннадой по кирпичу. Консервы, тушенка, паштеты, кофе, шоколад, печенье, мучные изделия, сахар, твердые сыры, соки — всего этого добра в кладовой было навалом. На месяца четыре обжираться с лихвой. Уже не говоря о личных запасах Семеныча. Думаете, в холодной воде не растворяется кофе? Или рожки не жуются сухими? Запросто, так даже вкуснее, если не думать о том, как оно должно быть. А на шестой день я вообще начал побаиваться, что поправляюсь: от поедания консервов, маринованных грибов и закусывания шоколадными конфетами, сопряженного с длительным валянием на диване на у меня животе возникли характерные жировые прослоины.
Хоть бери и бегай по утрам.
Но стоило мне, лежа на кожаном диване с набитым тушенкой пузом подумать, что жизнь порой весьма забавная штука, как ночью мне пришлось убедиться, что в ней нет переходных, серых полос. Там, где кончается белая, сразу начинается черная. Обрывком, без прелюдий.
Знаете, от думанья ведь легче не становится. Думал обо всем, анализировал увиденное, услышанное и прочитанное в газетах, как и составлял прогнозы на свое будущее. Но это лишь поначалу, когда окружающий меня мир, по крайней мере в пределах границ моей страны, только–только сошел с рельс и покатился по откосу кубарем. Тогда было и страшно, и дико от переполняющих душу чувств, и любопытно — а что дальше?
Теперь о чем бы я долгими жаркими летними ночами не думал, всегда приходил к одному и тому же общему выводу. В моем понимании он сводился к слову из четырех букв. Жопа — примерно так. Полная и беспроглядная. И сколь бы я не думал обо всем теперь, все дороги, как к Риму, вели к ней, родимой. Ситуация в стране не устаканивалась, и я предельно ясно понимал, что этого не следует ожидать и в ближайшем обозримом будущем. Эвакуация закончена, вдоль границ заслоны из оружейных стволов. Изоляция зараженной территории, на которой мы тут остались словно опарыши в теле дохлой собаки, только начиналась и когда она закончится только Богу одному известно. Поэтому можешь смело применять к себе девиз хиппи и жить сегодняшним днем, ибо день завтрашний — полон тайн и неизвестности.
Утвердившись в этой мысли, я с головой окунулся в чтение умных книг, благо их у Семеныча была целая библиотека. А погружаясь в мир иллюзий, довольно быстро научился отключаться от внешней среды. С какой‑то поры я настолько отрезался от зазаборного положения дел (тихий райончик элитных домов на Старом городе очень этому способствовал), что воспоминания об эвакуации, «догах» и облавах казались просто дурным сном. Однажды, когда на улице стемнело, я настолько уютненько себя ощущал, что даже потянулся к выключателю на торшере и искренне вознегодовал, когда он ответил бездействием. Другой раз я хватился за пульт от телевизора… А ведь думал, что навсегда избавился от подобной рефлексии.
Понятно, что чем вящей я одомашнивался, тем больше притуплялась моя бдительность и способность быстро реагировать. Уснув в ту ночь в гостиной на втором этаже, с книжкой на груди, я имел все шансы никогда не проснуться. Спас меня, без излишней скромности говоря, только мочевой пузырь, который сквозь сон настойчиво потребовал опорожнения.
Открыв глаза, я еще какое‑то время лежал, собираясь с силами для броска к ведру, стоявшему этажом ниже. А когда, наконец, созрел чтобы идти и поднялся с кровати, так и обмер, будто в «море волнуется раз» сыграл. На пороге одной из двух спален, в каких‑то пяти метрах от меня стоял человек в черной одежде.
Мягкий колпак сна сдернуло с головы в то же мгновенье. Сначала я подумал, что он на меня таращится, типа узнать пытается, не похож ли я на Артема — зятя Виталия Семеновича? В руке у него, мне показалось, был пистолет. И лишь когда он шагнул внутрь спальни, и я четко разглядел его спину, понял, что приятно ошибся.
Он меня не видел. Снова счастье. Вообще ж стало легко, когда я распознал что‑то напоминающее силуэтом монтировку. При любом раскладе это лучше, чем ствол.
Выдохнув через сведенные будто для свистка губы, я тихо сделал шаг от дивана к темному коридору. Мне нужно было попасть в рабочий кабинет бывшего хозяина этого дома. Там я, когда последний раз сидел за его огромным дубовым столом — чисто от съезда крыши начальника из себя корчил, — оставил свой нож.
Одомашнился, сурок, вообще отвык от мысли, что нужно с оружием спать ложиться!
Отодвинувшись от дивана и оказавшись в темном углу, я понял, что мне ни хрена не полегчало. Когда силуэт человека показался на пороге спальни — теперь уже точно ко мне лицом, — сердце заколотило так, что веки, дергаясь в нервном тике, почти полностью закрывали от меня его темный силуэт. Адреналин погнал в кровь конскими дозами, руки затряслись и во все тело будто в водолазный костюм поместили — холодный и весь словно сапожными гвоздями нашпигован. Булки сами по себе сжались, хоть орехи дави. А все почему? А потому что кое‑кто расслабился тут, Бальзака разчитался, решил, что раз он от центра удалился, то, значит, не достанут.
Выйдя из спальни, человек мягко, как кошка, подошел к дивану в гостиной. Посмотрел на одеяло, из‑под которого я только что выполз. Замахнулся и без раздумий ударил монтировкой по тому месту, где должна лежать моя голова. Не поняв, почему железный прут вдруг спружинил, — ожидал ведь, небось, услышать как трещит череп, — он ударил еще.
А я, реально понимая, что до кабинета уже некогда добираться, в один прыжок преодолел разделяющих нас полтора метра.
Мой козырь — внезапность. Похоже, «гость» все еще в недоумении. Он был уверен, что я беззаботно храплю на диване. И даже когда я настиг его сбоку, с размаху вмазав по скуле, он показался мне до крайности растерянным. Мол, это я‑то лоханулся так?
Не давая ему возможности придти в себя, я бью его ногой в живот. И еще раз кулаком по лицу. Взведенный, я выложился в эти последние два удара на все сто. В тот момент я не ощутил, что разодрал голую ступню о пряжку на поясе. Мелочи жизни.
Понимая, что применить ко мне монтировку нет никакой возможности, ночной посетитель хотел было что‑то выкрикнуть. Позвать на помощь? Да, чуть позже я пойму, что он тут был не один. А сейчас я просто выстрелил ребром ладони ему в кадык. Нужно было заткнуть ему рот и одновременно не дать очухаться. В тот миг мне показалось, что это единственный годный вариант. Правду говорят специалисты, в такие моменты тело само знает, что делать, надо просто ему позволить и довериться. Генетическая память, однако…
В любом случае, все произошло так быстро и бесшумно, что когда монтировка выпала у него из руки и угодила на ворсистый ковер, этот звук показался ударом в колокол. Сам визитер, приложив одну ладонь к горлу, а второй надавив на затылок, будто стремился вытолкнуть кадык обратно, повалился на диван, сполз на пол. Глаза выкатил, белками засветил, стал на какого‑то топорного робота из давешней «техники молодежи» похож. Издавать звуки, похожие на глухой храп, он начал пару секунд спустя.
К тому времени мой мозг заработал как часы. Бешенства мне тогда хватило бы, чтоб вырвать у быка рога.
Стащив подушку, я накрыл ею «гостю» лицо и прижал, что было сил. Он извивался, сучил ногами, сжимал одеяло в кулаках, пытался меня ударить, за что‑то поймать (а я‑то в одних лишь труселях, да и ухватишься если, мало что добьешься). А потом руки, только что до тряски сжимавшие подушку, ослабли. Безвольно повисли.
Угомонился.
Тихий стук внизу, на первом этаже, враз переключил меня на другой диапазон. Отпрянув от человека, раскинувшегося на ворсистом ковре, я прошел в коридор.
В темном овале зеркала отчетливо отразился мой силуэт. Лысая башка лбом вперед, грудь пружинит как после спринта, руки согнуты, немного назад отведены, во тьме поблескивают лишь зубы и безумные глаза. Что сказать, идеальный образ натурального психопата, сбежавшего из дурки.
Подкравшись к широкой винтовой лестнице, я прислушался. Шуршат, молодчики. И не где‑нибудь, в кладовой сразу. По ногам сквозняк сифонит, открыли, видать, дверь на задний двор. Что ж, если это не «доги», а судя по избранному им «тихому» методу, это не они, то надо бы проучить крыс.
Забрав в кабинете свой нож, я спускаюсь на первый этаж.
В глубине длинного коридора слабый отсвет — подсвечивают, мародеры. Об условиях позаботились, вообще обнаглели. Пройдя мимо гардеробной и кухни, на всякий случай оглядев их, я миновал ванную комнату и оказался прямо перед дверью, выводящей в маленький тамбур. Из него было два выхода: прямо — во двор, направо — в кладовую. Дверь была приоткрыта на самую малость, и сквозняк здесь совсем уж неприятно холодил подошвы.
А ничего, прогреемся, чую, сейчас.
Когда я открыл дверь, они меня даже не заметили. Света здесь было столько, сколько его может быть от дешевого фонарика, поставленного стеклом на столешницу. Как раз, чтобы видеть коробки с добром и друг друга. Я увидел троих. Один из них шел просто на меня, но поскольку выходил из более–менее освещенного помещения в совсем темное, не распознал мой психопатический силуэт. С коробкой в руке, по размерам как для маленького телевизора, он переступил порог кладовки и собирался было свернуть к выходу. Тучный, патлатый, волосы сзади в резинку собраны, эмблема «харлея» на всю спину. Он уже толкнул дверь во двор, когда почувствовал чье‑то присутствие.
— Чо там наш паныч, спит? — повернув голову, но не имея возможности разглядеть меня, шепотом спросил он. — Игорь?
— Спит. И ты поспи…
Сделав к нему шаг, левой рукой я зажимаю ему рот ладонью, выпячивая глотку, а правой черкаю по ней лезвием. Он роняет ящик, я коленом толкаю его в спину, вперед, к выходу — инстинктивно хочу избежать крови в доме. Хотя… какая уже разница?
Сам, еще до того, как остальные поймут, влетаю в кладовую. Первого же попавшегося воришку хватаю за воротник, дергаю на себя. В полнейшей тишине ударяю ножом ему в печень. Он вскрикнул — тонко так, будто Румянцева его озвучила, — и отпустил мешок, который доселе напаковывал. Загрохотали золотистые шайбы со шпротами, раскатились по полу. Вытащив нож, с силой отбрасываю тело на сторону. Незадачливый вор еще раз вскрикнул, повалился на коробки с консервами, застонал.
Третий, оцепеневший посреди кладовой с ящиком печенья, смотрел на меня как на привидение. Лицо бледное, челюсти разъехались, губы как у пойманной рыбы воздух хватают, глазами вместо фонарика светить может. Не в состоянии выговорить и слова, он какое‑то время даже не хлопает веками. Как та коза, что вот–вот должна от страха завалиться набок и задеревенеть в ужасе.
Должно быть, в одних только семейках, с нацистскими наколками и замызганным кровью лицом я выгляжу действительно как персонаж из фильма, где сумасшедший убивает внезапно (!) решивших переночевать в чужом громадном особняке малолеток.
Я схватил фонарик, посветил им в лицо потерявшего дар речи парня. На вид лет пятнадцать. Школьник еще. Волосы на голове слипшиеся, лицо втянутое, рот отвис, глаза одни на весь экран. Уже зная, что увижу, перевожу луч влево. Так и есть, лежит среди коробок девушка — коротко стриженная, скорее в угоду практичности, нежели моды, неухоженная, на губах шоколад размазан, сережек в ухе штук семь. Лет около двадцати. Лежит, сознание потеряла, крови набежало, хоть тряпкой вымачивай.
Все с ней, списать можно.
— Иди сюда, — вернув луч пацану в лицо, я подманил его залитым кровью ножом.
Невзирая на ступор, заклинивший, казалось, в нем все механизмы, парень все же включился. С излишней бережливостью отложил ящик, будто на неродных ногах приблизился ко мне. Зажмурился. Я подставил острие ножа ему под подбородок, чувствуя, как он весь дрожит и как… о, как я ненавижу это ощущение — по руке мне стекает горячая, липкая кровь.
— Дяд–д… енька мы это… — заикался он страшно. — Пр–р… остите… м–мы… н–н-е…
— Откуда? — спрашиваю, не переставая светить ему в лицо.
— М–м-естные, со Свердловского… Я и–и-и Игорь, о–он наверх пошел, — парень поднял глаза к потолку и тут до него дошло. Он посмотрел на меня совсем обреченно: — Мы п–просто есть х–хотели… Три дня н–не жравши…
— Эти двое кто?
— Не зн–наю, д–дяденька, клянусь… Их Игорь п–привел… Даже з–з-звать как н–не знаю… Только к–клики: Ч–черный и Лиса.
— С кем живешь?
— Я и м–мамка…
— Кто знает, что вы сюда пошли? Как пронюхали за склад?
— Никто! — нервно выпалил парень и, невзирая на слепящий свет, округлил глаза. — Чтоб мне с–сдохнуть на этом месте! Дяденька, к–клянусь, никто не знает… Игорь в соседнем доме с биноклем сидел. З‑за всей улицей следил, в–вас видел, что в–вы мусор к–каждый день закап–пывали. Понял, ч‑что у вас есть ч‑что взять. Вот мы и зам–мок свернули… Не убивайте, д–дяденька… прошу… мамка сама не протянет, кроме меня никого больше у нее нет… Пожалуйста, отпустите… Я никому не скажу, честно… Никто не узнает… Только не убивайте, л–лекарства каждый д–день ищу… мать болеет. Отпустите, а?
Ну? И как поступить прикажете? Отпустить? Или грохнуть?
Убить его на поверку ведь несложно: рукой легонько вверх дернул, яремную вену зацепил, и свободен. Не тянешь сопли, не слушаешь эти слезогонные упрашивания. Есть опасения, что совесть чего‑то там зубы острить вздумает? А напомнишь ей, как Игорек монтировкой подушку выбивал, глядишь и попустит. Не оглушить ведь они меня шли, не привязать к кровати и кляпом рот заткнуть. У них был конкретный план: один находит и мочит спящего, трое выносят харч. Без условий. Так с чего вдруг масть оставлять последнего в живых?
Парень, молодой, недальновидный — и что? Это что‑то значит? Жизнь длинная, исправится? А если я в это не верю, то что? Если я не верю, что в наступившем хаосе в принципе возможно исправление человеческого нутра? Это ведь он сейчас запуганный такой, сам себя проклясть готовый за этот визит. Божится, что никогда никому и словом не обмолвится. А послезавтра? Одумается когда на трезвую голову? И пустой желудок командовать начнет? Не спланирует ли он операцию похитрее Игорька? Запасов‑то достаточно, за три дня никак не пожру. А жаба, как известно, существо душащее. Так что девять из десяти что не стоит оставлять завистника в живых.
Втянув ноздрями воздух, я даже покрепче сдавил рукоять, но потом…
Тогда я еще был добрее. Гуманнее. Как убить перепуганного до смерти пацана? Сам же таким когда‑то был, нищеброд.
Пшел вон! — говорю и от парня в тот же миг не остается в кладовой и запаха.
Остаток ночи я провел как станок, тупо выполняя определенные задачи. За ноги выволок из дома Игорька — худощавого, блондинистого, дебелого, на вскидку, примерно студента–пятикурсника. В нагрудном кармане обнаружил троллейбусный проездной, пачку «Примы», зажигалку, связку ключей. Все, кроме сигарет, бросил ему за пазуху. Тело перекинул через борт пикапа «тойоты хай–люкс», выведенную мной из предпоследнего бокса.
Девку то морозило, то бросало в жар и ни подняться, ни пошевелиться она не могла. Лежа в коробках, она иногда издавала звук, напоминающий овечье блеянье, иногда тихо звала какого‑то Деню (патлатый парень?), иногда просто стонала. Без медицинского вмешательства она нежилец, а мы прекрасно понимаем, что никакого медицинского вмешательства быть не может. С ней я не церемонюсь. Черт его знает почему, но жалость во мне даже не промелькивает.
Взяв с лужайки гипсового гнома, возвращаюсь в кладовую. Ее взгляд не из тех, что отпечатываются на внутренней стороне сетчатки навсегда. Страх, боль, необратимость, просьба. А–а, видели уже. Через пару дней я о ней не вспомню.
Падая, улыбающийся гномик своим широким подножьем ровняет ей голову. Босыми ногами еще с минуту она размазывает лужу, что натекла с‑под нее ранее.
Когда я ее волок за ноги, след за ней тянулся ужасный: кровь, мозги, желчь. Но убирать здесь я и не думал. Все, хана уютному дому с большой библиотекой.
Забросив девку, Деню (наверное, это был он) и их железки — оружие типа, — на кузовок, я завел машину. С бензином еще пока вопрос не стоит так остро, можно и побаловать себя покатушками по ночному городу. Это вот после предстоящей зимы, когда за полторашку семьдесят шестых ссак пятнадцатилетнего пацанчика грохнут и за ухом не почешутся, экономить будем. А сейчас — раздолье. Поэтому я без всякого ущерба для собственной жадности, давлю по Немировскому шоссе не считая каждый литр, что его пожирает трехлитровый жлоб под капотом.
Правда, в полнейшей темноте — освещение дороги фарами может дорого обойтись. Разбив молотком и вытащив лобовой триплекс, я чувствую себя камикадзе. Впрочем, это краткосрочное неудобство.
Съехав на территорию заваленной заправки, которую при неудачной попытке вскрыть, угостили искрой, я остановился у колонок. Выбравшись из машины, в приветственном жесте машу рукой в окошко обгоревшей хибары, где сидел кассир.
— Привет, парни. Как ночка? Задрали эти гонялы, верно? Не спится, блин, — обошел пикап, откинул задний борт. — Наверное, шизанутые из калина–клуба снова заезжали, да? Сколько их в этот раз было, машин десять? Калина рулит и все такое, да?
Вытаскивая первой девку, мне показалось, что она дернулась у меня в руках. Теплая еще.
— Не шевелись, милая. Полный бак, братишка, «шелл–пауэр», — обращаюсь к обгоревшему трупу в спецодежде, сидящему у колонки. — Стекла мыть не надо.
А ведь знаю, что это признак подкрадывающейся к мозгу шизы, но не дать волю языку в такие моменты, все равно что не дернуть кольцо запасного купола, если не раскрылся основной.
Надо. Вот и говорю.
— Я это… ребята тут пока побудут, ладно? Кофейку им, если можно.
Вытащив все три тела, я бросил их в резервуар, который после взрыва вздыбился с‑под асфальта и стал похож на лопнувший фурункул. Конспирация эта, если честно, была ни к чему, я мог их выбросить да хоть за забор и не опасаться уголовной ответственности или общественного порицания. На все претензии — смелый фак. Но я ведь уже говорил, действовал как станок. Просто поступила откуда‑то извне в мозг такая команда — убрать тела, вот я их и убрал.
— Приходите в мой дом, мои двери открыты… — напел я, закрыв борт.
Вернувшись, я отчетливо понимал, что из дома Семеныча нужно валить. Без промедления. Но подойдя к оценке ситуации трезво, все ж пришел к выводу, что спешка теперь уже мне не на руку. Во–первых, через час начнет светать. При свете дня совершать такие оборудки может только сумасшедший. Ясное дело, у меня были на примете запасные хаты, куда в случае ч/п можно было б переметнуться, но делается это все не так. Нельзя просто так подъехать к дому и начать из машины выгружать ящики со шпротами. Это вам не времена интернет–заказов. Тут занюхает один, а придут пятеро. Грохну пятерых, придет пятнадцать — в таких делах число растет в диаметральной прогрессии. Замахаюсь я нож точить. Так что подобные движки нужно совершать тихо, даже без намека на палево. И без шума мотора. А когда на часах без десяти пять, поздно пить «херши».
Во–вторых, весь скарб в кузовок пикапа не поместится. И даже на заднем сидении будет маловато места. То есть, если хочу забрать все за одну ходку, придется шпиговать так, чтоб мешок сахара сидел рядом на пассажирском кресле как верный пес. А в окнах сзади под потолком маячили шелестящие упаковки с макаронами.
И тогда: во, кто жирует! Салман, сукин сын! Надо бы его с фюрером сблизить…
Вывод? Правильно, спать. А там кошка не ходи. Потом чего‑нибудь придумаю.
А «потом» наступило, как мне показалось, спустя минуту после того, как я закрыл глаза. Разбудил меня бой стекла, и я не сразу избавился от мысли, что это был отзвук из абсурдотеки моего подсознания. Стрекот «калаша», звон гильз и битого стекла — стандартная партитура для моих ночных сюит. И поэтому гомон, состоящий, в основном, из вызывающих реплик, я поначалу воспринял как продолжение сна, уж настолько он казался пережиточным. Первое чувство, будто на митинг какой у стен мэрии попал. Да такой, где, как минимум, неудовлетворенные торгаши с базаров, задействованы.
Когда стекло на первом этаже осыпалось вновь, до меня наконец дошло, что это не сон. Поднявшись с кровати, я на ватных ногах подошел к выводящему во двор окну. Мать честная! Да это ж чисто возмущение крестьян у панских ворот!
Натягиваю черную майку и натовские штаны, раскамуфлированные под топографические особенности ближнего востока — свою обычную форму, в которой чувствую себя удобней всего. Пихнув за пояс нож и короткий револьвер Семеныча — даром, что «травмат» и без пуль, — я быстро спускаюсь. Нужно унять эти маяки, пока, чего доброго, весь район не сбежался.
По пути у меня возникло стойкое ощущение связанности между событиями этой ночи и появлением этих горлодеров у высоких ворот пока еще моих владений. И что там у нас со связующим звеном? Уж не парня ли, отпущенного мною, работа? Нажалелся мамке, небось, выплакался?
Завидев меня, шагающего к ним по прямой подъездной дороге, делегация из человек восьми–десяти, затихла. Издали вижу, обычные люди, не из зеков, начавших было сбиваться под короной авторитета Каталова, и не из ментов, тоже где‑то по слухам скучковавшихся, ну и, разумеется, на «догов» ничем не похожи. Обычные гражданские, в домашней одежде: женщины в спортивных костюмах, халатах, мужчины в джинсах–рубашках, лица раздражительно–озабоченные, за спинами прячут наскоро заготовленное оружие вроде металлических труб. Огнестрелов не видать.
На высоких прутяных воротах болтается тяжелый навесной замок. Это уже я, как раз для такого случая его кинул. Теперь понимаю — не зря.
— Ну и чего шумим тут?! — пытаясь выглядеть как можно более невозмутимо, рявкнул я.
— Нет, ну вы посмотрите‑ка на него, а? — толстая тетка с тяжелой грудью, тонкими, съеденными в домашних скандалах губами и грубыми чертами лица, уперев руки в бока, сразу обозначила кто лидер в их жилищно–коммунальной банде. — Рожу какую отожрал, пока дети в округе голодуют, и еще спрашивает чего шумим?!
— Давно в зеркало‑то смотрела, худышка?
Толпа ожила, посыпались матерно–презрительные обвинения.
— Ты за что их убил, подлюга?! — стоявший возле нее мужичок с обвисшим от длительной диеты брюшком громыхнул по воротам железным прутом. — За сардин банку?!
Ага, не обознался мой третий глаз — парень все‑таки слился. И картина более прояснилась. Значит, малый не впервой попался, свою роль сыграл умело. Соврал так, что я поверил. А затем побег домой и быстренько доложил, что планец провалился. Он‑то с Игорьком, небось, с благословения этой оравы на мою кладовку пошли, раз они так организованно на пикет собрались. Хотели сначала по тихой, шпану подослали. А не получилось, пришли публично претензию заявить.
Ясное дело, нет в этой толпе родственников убитых — никого не вижу изгореванного, за кровинушку мстить пришедшего. Банальная злоба, зависть и возмущение. Этот, вислобрюхий, «убийство детей» использовал для нагнетания пущего гнева у пикетчиков и во мне типа чувство вины разбудить.
Да промазал.
— Детей? Ты о чем, дядя? Дети в песочнице домики лепят. А тот, кто по чужим хатам шастает с монтировкой в руке на «детей» и «стариков» не делится. Понял?
— Как же они тебя, бедненького, напугали! — саркастически качнула головой тетка. — Пересрал, небось, что на ящик сардины меньше станет. С голодухи побоялся вспухнуть? — и потом как заорет: — Пригрелся тут на Акимовской жратве?! Жируешь, падлюга! Открывай давай, чего зубы скалишь!?
— Давайте сломаем эти ворота! — предложил кто‑то из толпы.
— Чего базары разводить, толкай! — поддержали оттуда же.
Тем не менее попытка осталась нереализованной, так, качнули створками для годится. Показать, что не пустомелют.
— А–а, — понимающе киваю я, — ты и есть больная мать, что ей лекарства каждый день нужны. С виду и не скажешь. Может, поблагодарствуешь лучше, что отпрыска твоего отпустил. В другой раз ведь только уши тебе его пришлю. На бусы.
— Не загадывал бы. — Толстая брезгливо сморщилась и что‑то в ней безусловно напомнило малолетнего воришку. — На счет другого раза‑то. А то мало ли, что с тобой может произойти.
— В общем! В чем предъява, недовольные?
— А ты вообще непонятливый, да? — качает подбородком она. — Перед малолетками ножом размахивать — мастак, а тут уже на жопу сел. Вроде не понимаешь, чего от тебя хотят?
— Ты должен делиться. По–хорошему, — встрял третий мужичок, с противным голосом, худой, на вид занудливый, сварливый, с лицом, на котором большими буквами написано, что он всегда был непротив опрокинуть стаканчик. — Мы же, видишь, поговорить пришли. Дипломатическим путем вопрос решить. А могли бы сразу к делу перейти…
— Да не лечи меня, бухарь, — язвительно отвечаю. — Не очковали б если — сразу «к делу бы перешли». А раз бабами прикрылись, какие на хер дела?
— Чего ты мелешь? Перед кем очковать‑то? — пристыдяющим тоном затянула толстуха. — Перед тобой, что ли? Тоже мне, гроза района нашелся. Только и способен, что девкам нож под ребра пихать.
— Убирай замок! — вытаращился на меня тот, что с трубой. — Не вынуждай идти на крайние меры! Давай, давай, не ссы! Пустым не будешь! Пачку макарон я тебе оставлю! Обещаю.
— Ну, открывай, чего стал?! — чтоб соответствовать сподвижнику, выкарячила глаза тетка. — Один хрен мы отсюда не уйдем без того, что у тебя в кладовке сложено. Запихаться ты тут тушенкой, пока люди в центре дохлых собак едят, не будешь! Это я тебе говорю. Не откроешь, вывалим к чертовой матери ворота. Выбирай.
— Але, буренка, притормози‑ка, а?!
От моего неожиданного выпада толпа замирает. Следит за мной как за фокусником на сцене. Понимая, что это мой предпоследний ход, я делаю шаг к стоящей позади «тойоты», достаю из кузовка канистр, ставлю на землю и открываю.
— Я че‑то не врубил в суть вашего мычания. — Втягивая раздутыми ноздрями воздух, набираюсь всей только наглости, что во мне могла быть. — Вы че, Майдан тут нашли, требования свои двигать?! Еще б плакаты нарисовали и транспаранты растянули. С какой радости кучка свердловского быдла будет решать, что мне делать?! Вообще попутались, мрази?! Да мне по х*ю, что ты там мне обещаешь! — перевожу безумный взгляд на обладателя ржавой трубы. — Я те сам, сука, обещаю — еще раз пасть откроешь, глотку от уха до уха вскрою! Ты меня понял?! Забирай эту потную кобылу со всем этим шоблом и валите отсюда на хер! Попробуешь еще раз шатнуть ворота… сожгу! Слышьте, недовольные, я не шучу! Кривое движение расценю как враждебное. Развернулись — и айда на Свердловский массив.
Онемелая пауза затянулась. Причем, как мне показалось, в мою пользу. Даже потешиться успел, что не утратил ораторских способностей. Не зря в молодости дикцию вырабатывал.
Ан–нет, не все козыри бабенка‑то выкинула. Хитрая и молодчинка, тяжелую артиллерию напоследок приберегла. Умело примаскировала на заднем фоне за сиськами бабскими.
На гоблина, которого с первого взгляда можно было принять за родного брата Валуева, я смотрел снизу вверх. Выпяченная лобная кость, расплющенный нос, слегка помутненный взгляд, голова вытянута вперед так, что плечи кажутся выше, да и под спортивным костюмом не скрыть дутые бицепсы. На шее по–прежнему сверкает золотой трос, будто это до сих пор имеет хоть какой‑нибудь смысл.
Вот уж, привела тетушка бульдога.
Можно было б и не шугаться, по молодости и не таких быков валили. Но вся заковыка была в том, что я его знал. Еще когда в охранниках у Акимова ходил. Он тогда у Акимовского конкурента по бизнесу в телохранителях числился. Еще та горилла. Я видел, на что он способен. Нунах, как говорится.
Я не мог не заметить, как поменялись лица на первом плане: теткины глаза прищурились в довольно–западлянской ухмылке, типа «что, не ожидал от «потной кобылы‑то?», засверкали как у злобного тролля. Вислобрюхий зубы выставил, на шаг в сторону отступил, дабы отделить фигуру здоровяка от мелюзги, к которой ради добра дела и себя причислил. Любитель выпить, пришедший с остальными за компанию, почти с благоговением смотрел на воздвигшийся у ворот крейсер.
— Это ты если криво дернешься, — заговорил он мясницким голосом, наведя на меня палец–сардельку, — я тебе бошню оторву и на член одену. Понял? Открывай ворота, баклан!
Ну что, друзья, вот вам лучший образец соотношения «сила -99%, разум — 1%". Угрозы — заученные фразы бессмертных героев из боевиков девяностых. Бессмысленные, глупые. Как голова может держаться на члене? В любом его состоянии. Хотя совру, если скажу, что его появление мне так уж легко удалось проглотить. Все же в моей перспективе такого запасного варианта с их стороны изначально не предвиделось. Но план есть план и пока что я его придерживаюсь.
Уверенно толкаю ногой канистр. Выплескивающаяся сизовато–желтая жидкость с характерным запахом расширяющейся лужей быстро потекла к воротам. Ви–ай–пи партер во главе с толстухой округлив глаза и будто не веря, что несмотря на их контраргумент я смог это сделать, попятились, разошлись в стороны. Все, кроме здоровяка. Он буравил меня своими суженными до минимума глазами, словно пытаясь передать насколько глубоко в землю я вогнал себя этим негостеприимным жестом.
— Ты точно это хотел сказать? — спрашиваю его я, и в моей руке появляется бензиновая зажигалка. К этому времени темная лужа на асфальте уже сомкнулась вокруг его «адидасов», но, к сожалению, дальше не пошла — канистр перестал издавать заглатывающие звуки.
— Ты совершаешь ошибку, — уведомил он меня.
— Да ну? — наигранно округляю я глаза. — И что же теперь будет? Ты обидишься и заплачешь?
Стало так тихо, что даже было слышно, как хлопают крыльями вороны, пролетая где‑то далеко от нас (на заправку, по свежее мясцо?). Люди из ватаги смотрели на свой последний шанс и терпеливо чего‑то ожидали. В их понимании, сейчас что‑то обязательно должно произойти, неформатное, но чертовски продуманное и хитрое, в результате чего я должен буду сам вспыхнуть, что твой факел. А они будут смеяться и поражаться изобретательности своего запасного варианта.
Но ничего не происходило. Гоблин по ту сторону ворот все так же пялился на меня, а я никак не мог вспомнить, остался бензин в этой зажигалке или нет.
Чиркнул. Есть. А тот будто этого и ждал. Присев, он подпрыгнул как баскетболист к кольцу, зацепился руками за край жалобно всхлипнувших ворот, подтянулся, перекинул ногу. Что сказать, умело. Теперь даже если я и брошу зажигалку, пламя его не достанет. А через мгновенье он и вовсе будет с этой стороны. Драться мне с ним как‑то не очень хочется, попаду в руки — считай все, голову свернет как курице.
Толпа заулюлюкала, чудо свершилось. Сейчас‑то я отвечу за неповиновение и все высказанные грубости. Бабы даже не сморщатся, когда он голову мне об бордюр раскроит. Похлопают разве в ладоши а, может, и раком в награду герою станут.
Я использую свой последний ход. Вытаскиваю из‑за пояса револьвер, направляю его на здоровяка. В тот же миг он замирает, усевшись на верхнюю перекладину и свесив на сторону моих владений одну ногу.
Забавно, что я по–прежнему продолжаю держать зажженную «зиппо» в другой руке. Типа, не стрельну, так подкурю хоть.
— Ну‑ка обратно за оградку, гиббон, ля! — рычу ему. — Мозги вынесу — будешь полным дауном ходить.
Гиббон, судя по виду и к моему превеликому счастью, разбирался в оружии на уровне «пээм — непээм», поэтому, впившись взглядом в мой короткоствол, он возненавидел себя за невежество в оружейных делах. Я по глазам это понял. Не испугался, а именно усомнился: муляж, травмат или боевой? Рисковать даром, понятненько, неохота. И надеяться, что среди баб или тех незадачливых мужиков, кто‑то отличит первое от третьего, не приходится.
Подействовало, кажись.
— Сосчитаю до трех, шмальну промеж глаз. С такого расстояния не промахнусь, — сказал я, а потом подумал, что сосчитаю‑то на самом деле я для себя. «Три!$1 — и что?.. На лыжи, Салман, на лыжи. Два с половиной метра забор придется брать с разгону. Ибо…
— Раз!
Ничего.
— Два!
— Сука! — досадно прошипел сидящий на воротах гиббон.
И спрыгнул назад. Разлитый бензин хлюпнул под его ботинками, брызгами полетел на мои типа по–натовски запятнанные камуфляжом штаны, оросил ближних из «банды».
Здоровяк задним ходом, не спуская с направленного в него ствола глаз, отошел к бабе. Тихо советовались минут пять, метая в меня полные ненависти взгляды. А затем развернулись и, отвешивая громкие, но пустые угрозы, всей гурьбой поплелись вниз по улице.
Перекур, значится.
Продолжение, конечно же, будет. Причем очень скоро. Моя наглость, да на полный, в их воображении, склад провианта — непростое испытание для восьмерых комков голодных, обнаженных нервов. Не выждут до ночи, раньше заявятся. И бить стекла не будут, сразу крейсер свой задействуют. Или два. Или сколько там еще подтянут народу, пообещав нормальный взяток.
Профукал ты, Глебушек, свое счастье. Теперь что бы ни делал — спасешь либо козу, либо волка, — себя тобишь, — а вот за капусту придется забыть. Ну или рискуй крутануть рулетку: загрузить весь скарб в пикап и прямо сейчас попытаться свалить из района. Шансов на успех при этом один из ста. На шум мотора полетят стервятники, как мотыльки на свет, незаметно пришхериться на запасной хате будет сложно. Особенно без оружия. Но раз шанс есть, то почему бы за него не побороться? Особенно если так не хочется отдавать кому‑то спавшие просто с небес щедроты!
Подогнав машину к тыльной части дома, фасад я принялся загружать как кузовок, так и салон, стараясь использовать пространство как можно эффективнее. Я работал быстро, до пота и промокания штанов на заднице, но час сплыл как вода. А за ним и второй был на подходе. Я играл коробками в шахматы, переставлял их так, чтобы они меньше торчали из окон и не выпирали из кузовка. Нервничал, сплевывал мешанину из ругательств и проклятий, бегал на передний двор смотреть, не пожаловали ли дорогие гости снова, оглядывал соседние дома, отгоняя при этом мысль, что оттуда кто‑то следит за мной (я ведь проверил все соседние дворы в первый день как тут поселился).
И уже когда с погрузкой было покончено, и я побежал открыть ворота, со стороны главной улицы к моему слуху донесся‑таки посторонний звук. Не сулящий ничего доброго ревуще–стучащий звук. Я замер у распахнутых ворот и сердце у меня, до того трепыхающееся внутри, в этот миг словно изморозью взялось. Даже на лбу пот охладел. Сказать, что я узнал, что издает такой звук — значит, не сказать ничего. Меня такая хрень катала, когда я срочную служил. Через день катала!
Звук приближался. Гусеничный, но не раскатистый, как у танка. Быстро стучащий, фыркающий, с характерным жваканьем при поворотах.
Ну бабенка! Вот уж кого–кого в подельнички бы заманила, но что «догам» подмазала…
Бросившись к стоящей на заднем дворе «тойоте», я молил только об одном: успеть бы!
Сорвавшись с места, я не стал скромничать — повалил напрямик, по клумбам с розами, расталкивая гномиков, давя декоративную водяную мельницу и избушку с пригорюнившимся у плетеного забора хохлом в брыле, зацепил крылом деревянную беседку. Тем не менее, в ворота, в которые без проблем мог бы въехать «камаз», я едва попал. До эпидемии моим транспортом была спортивная двуколка под названием «bmw s 1000 rr» (сгоревшая вместе с сотней автопомоек в чертовом ГСК «Химик»), а посему маневренность на габаритных пикапах явно не моя отличительная черта.
Лязг гусениц к этому времени стал ощутим даже под колесами. Я свернул в противоположную сторону и утопил педаль в пол. Двигатель взревел, но машина даже не оставила черных полос на асфальте. Не «бмв», конечно.
Не «бмв»?! Да это чертов тепловоз с грузовым составом! Мотор воет что раненый слон, а я все еще вижу в зеркале темное пятно у ворот!
От следующего заглядывания в зеркало озноб, зародившийся в центре темечка, морозной молнией прошиб тело до самих пят. Из‑за поворота, оставляя за собой облака выхлопов, подобно вырвавшейся из клетки разъяренной пантере — я не ошибся! — вылетела бэ–эм–пешка. Нас разделяло метров семьдесят, в то время как до перекрестка впереди оставалось метров пятьдесят. Чертов «хай люкс», с его скоростью фуникулера! Бронемашина меня догонит и раздавит прежде, чем я доберусь до последнего дома по улице…
Хотя, зачем ей догонять? Дурацкое предположение, ведь БМП чай не ментовская «семерка», имеется парочка отличий…
Неяркая вспышка в зеркале заднего вида, что‑то похожее на темный термос со свистом пролетело в сантиметре от наружного зеркала моего «хай люкса». Врезалось в припаркованный возле очередного шикарного поместья «лексус», в яркой вспышке огня подняло его на воздух, раскроило верхнюю часть.
— Стоянка запрещена, — чужим голосом сказал я, когда горящие ошметки пролетели над «хай люксом».
Впрочем, вторая вспышка сзади напрочь отбила у меня всякое желание юморить.
Ощущение было таким, будто каменный гигант дал моему «хай люксу» под зад. Филейную часть рывком задрало к небу, вид приближающегося перекрестка в один кадр сменился приближающимся асфальтом. Скарб из кузовка взрывом цветного конфетти швырнуло вперед. Вермишель из разорванных пакетов рассыпалась по дороге; бутылки с подсолнечным маслом разбиваясь, разбрызгивали во все стороны янтарное содержимое; пакеты с мукой при ударе оземь восходили белыми стенами тумана; банки с паштетами, поблескивая золотистыми поверхностями, разлетались битками для игры в классики.
Какое‑то время машина продолжала движение скребя по асфальту, высекая хромированным «кенгурятником» искры. Не помню, что со мной происходило, но я хорошо помню, что думал я в тот миг о балерине, которая удерживает равновесие стоя лишь на прямых пальцах.
Сколько она так может?
А затем «хай люкс» завалился на крышу. По инерции его протянуло еще метров десять. Когда он замер, я еще какое‑то время слышал как продолжают крутиться задранные вверх колеса, как дребезжит что‑то в задней его части (оторванный борт?), как ручейком течет бензин из пробитого бака. И гадал, будет ли третий выстрел.
Интересно, какие их относительно меня планы? Прибрать к рукам продзапас или же спровадить меня на тот свет? Ведь у них с провиантом дела, как я слышал, неплохо обстоят, за консервы воевать не станут. В таком случае могут шмальнуть еще. Или, может, для обиженной мамаши и гиббона стараются? Приоритет тогда все же в продуктах?
В любом случае, третьего выстрела, которого я ожидал в неком безрассудном оцепенении, не последовало, и я выплюнулся из машины через проем для лобового стекла. В аварии я почти не пострадал, пара рассечин ничем не вредили и без того изрядно пошрамленному лицу. Но стоило мне выпростаться в полный рост и потратить мгновенье на осмотр утраченного, растянутого по дороге добра, как на подъезжающей бэ–эм–пешке загрохотал пулемет. Прерывчатой прямой вздыбился под ногами асфальт, тяжелые пули с гулким вжиканьем пролетели от меня по обе стороны.
Еще хочешь знать их намерения, Салман?
Развернувшись, я бросился к ближайшему частному дому — кирпичному, с неказистой архитектурой, старого построя, портящему весь вид из особняка рядом. Перепрыгнув заградку из сетки–рабицы, ныряю в кусты, но тут же, подбодренный звонобойным стуком ПКТ поднимаюсь и мчу к дому. Пули лохматят кусты, заставляют брызгать стеклами, колышут ржавеющий перед гаражом старый «скорпио», дырявят дюралевую шабатуру колодца с позвякивающим внутри ведром.
Забежав за гараж и скрывшись из виду, я прислонился к стене, отдышался. Повертел головой, прокладывая дальнейший маршрут. А фиг куда побежишь — огород дальше, сад, открытые пространства. Яркая мишень для стрелка.
В уме я прорисовал себе картину, будто из броневика сейчас высыпаются те самые пять солдат, передрачивая затворами, и рассредоточиваются для полного обхвата двора с унылым приземистым домиком справа. Худо будет, коли так.
Выглянул из‑за угла. На самом деле все обстояло проще. Сорокатонная дура полезла во двор сама. Сметя хлипкие ворота, она на миг остановилась, такая же неуместная в этом небольшом дворике как клоун в доме для престарелых, а потом двинулась дальше.
Забегаю в пустой хлев, расположенный сразу за гаражом. Перья, ковром устлавшие дощатый пол, разбросанные по углам отрубленные куриные головы, лапы и разлитые озера засохшей крови указывали на давнюю побывку мародеров. Под курьей лестничкой вогнанный в похожее на большую таблетку полено топор. Выдернув его, я подумал, что с этим собираюсь противостоять десанту, которого под своей бронескорлупой могло привезти БМП. С пятью калашами, пятью, возможно, брониками, пятью «эфками$1 — против топора, ножа и пустого травмата, которого я за каким‑то чертом все еще тащу с собой.
Тем временем БМП, упершись простреленному «скорпио» в зад, проломила им створки гаража и вмяла в машину, которая там стояла. Остановилась, повернула башню вправо, к дому.
Я стоял в дверном проеме сарая, за гаражом, по диагонали от входа в дом. Утешало только то, что отсюда из БМП меня не могли видеть.
Зато… кто‑то на меня смотрел из окна дома.
Господи, тут были не мародеры! Здесь все еще живут люди. Женщиной, придерживающей у рта платок, лихорадило. Я видел, как тряслась ее рука. Она подхватила вирус совсем недавно. Пережила три волны эпидемии и заразилась самое большее неделю назад. Или иммунитет, который, как заявляли, вырабатывается после контакта с инфицированными (у меня их было не меньше сотни) — просто иллюзия?
Твою мать, как такое может быть?!
Показалось или я и вправду услышал крик младенца? Смог бы я его расслышать в грохоте, который исходил от этой ненавистной машины?
Шаггггах!!!
Стомиллиметровый фугасный снаряд влетел в окно домишка. Стекла выдавило взрывной волной, пламя вырвалось из оконных проемов, будто рот языком облизнуло. Входную дверь сорвало с петель, швырнуло как доской для нарезки. Встряхнувшаяся крыша местами обвалилась внутрь.
Даже если в доме и был кто еще — всем хана.
Я накрыл голову руками и присел, когда надо мной пролетали кирпичная крошка, тщательно перемешанная в воздухе с деревянными щепками. А БМП снова пришла в движение. Я этого не мог видеть, но насколько можно было судить по зуммирующему звуку, башню наводчик устремил в гараж. Гараж, за которым я стоял с незадачливым топором в руке.
Шаггггах!!!
Проклиная себя за несообразительность, я снова пригнулся — как та чертова игрушка, которая больше ничего не умеет делать. Причем пригнулся в последний момент, и это спасло меня разве только от приема кирпича в голову. Что касается остального, то, по меньшей мере, сразу штук десять, — вполне, причем, заслуженно, — угодили в мое многострадальное тело. Плечи, бока, живот, ноги — такое впечатление, будто туда ударили молотком, а потом вкололи новокаин. Наверное, что‑то подобное чувствует неудачливый скалолаз, ухватившись не за тот камень и спровоцировав обвал.
Меня кинуло вглубь сарая, я сломал собой дощатую клеть для домашней живности, но сразу же поднялся. Онемение в ушибленных частях тела не позволяло мне двигаться так же резво, перед глазами отчего‑то изображение поплыло, и в ушах будто камертон вибрировал. Тем не менее, стремление свалить отсюда как можно быстрее, толкает меня к выходу. Задней и боковой стены у гаража практически нет, я мог видеть размазанный по всему гаражу старичок–АЗЛК и объятый огнем «скорпио». Но могу видеть не только я. Меня, выбежавшего что зайчик на лужайку, легко берут на прицел.
Не имея четкого плана дальнейших действий, проклиная себя, гиббона и «потную кобылу», я бросаюсь бежать прочь. Дурак, понимаю, но бегу. За сарай, пока еще целый, выбегаю на огород — открытейшее из всех открытых мест, — и мчу, лавируя и перескакивая через кучи пепла.
Застучал сзади пулемет, взревел двигатель, «договской» бронемобиль без промедлений двинулся за мной.
Все! — засветилось в голове.
В близкий к смерти час, говорят, с мозгом происходят странные вещи. За миг он способен показать и увидеть то, что вжималось в него восемьдесят лет. То, к чему не докопаются никакие исследования, никакие институты и никакие самые современные нанотехнологии происходит естественным образом при стечении некоторых обстоятельств. Например, когда пули вжикают над ушами, а ревущий, бронированный демон вот–вот наступит своим траком на глотку. Я не увидел своего детства, но зато увидел себя на экране монитора, к которому прильнул оператор. И целеуказательное перекрестье увидел на экране, ловящее меня на спину. Меня, неуклюже лавирующего, выглядевшего как деревенщина с топором в руке даже в натовских штанах. Меня, чьи ноги утопают в сырой почве. Меня, бегущего по прямоугольному участку в туманце стелющегося по земле дыма…
А пули злобно шипят над головой, дырявят бетонный забор, коим отделился следующий магнат от простака из пролетариата. Я бегу к нему так, будто в задницу динамит мне вставлен. Петляю (помню армейку), и мчу на всех парах. И будто бы за стремление мое: клац! — сзади.
Лента закончилась. Ха! Есть все‑таки справедливость в этом мире. И хотя эта заминка продлится не дольше секунды, мне хватит этого щедро отмерянного времени.
Прыжок! Пуля со следующего заряда скользнула по ноге, разорвала с краю ляжку. Всего‑то? А я ведь уже с этой стороны.
Двор у олигарха большой, ухоженный, напоминает усадьбу Акимова: трехэтажный дом, банька, беседка, гараж на несколько машин, детская игровая площадка. Но прятаться в зданиях я больше не буду. Ребята, похоже, резвятся, сейчас фугасом тут все разнесут. А спрячешься в подвал, плитой лаз привалит — подохнешь от голода. В принципе, для человека, участвовавшего в войне против одной «бэшки» на закрытой территории было б несложно уйти, но у меня по этой части опыта нет. На войну не брали. Может, даже зря.
Так ни к чему и не додумавшись за ту секунду форы, я скрываюсь за углом маленького домика (вроде как для прислуги), когда БМП врезается в бетонное заграждение и вваливается на территорию. Что там, интересно, наши продукты? Они им вообще нужны были? Или приоритетная задача все же меня грохнуть? Может, по ходу поменялось что, раз так далеко зашли?
Так глядеть в оба нужно, «дожики». Местные в три счета разнесут все, что там под «хай люксом» уцелело. Вернетесь, будете пылесосами сахар с асфальта вылавливать.
БМП двинулась напролом через небольшой сад карликовых яблонь, давя своим весом хрупкие деревца и обходя хибарку справа.
Шаггггах!!! Шаггггах!!!
Снаряды влетели в высокий элитный дом через окна на первом и втором этажах. Взорвались внутри, заполнив помещение огнем, выплюнув горящими тюлями из лишившихся стекол окон.
— За что ж вы меня так, пацаны, а? Только не говорите, что за гребаную тушенки банку!
Земля под ногами задрожала, будто через детскую площадку наметился раскол Земли. Рокот дизеля изжил, казалось, все существовавшие до него звуки. Я переместился за угол, чтобы оставаться незамеченным. Моему взору предстал проем в заборе, который остался после пролаза «бэшки». Так захотелось ринуться обратно. Может, не увидят, а? Может, исключат, что я обратно к горящему дому побегу?
Не вздумай! — запретил внутренний Салман. Развернут башню и дадут из главного, кишки на проводах развесишь!
Увидев перед собой люк, я понял, что именно его подсознательно искал последние десять минут. В этих элитных кварталах нет централизованной канализации. И эта чугунная крышка могла означать только одно: открытие врат в ад. Но именно там, как мне показалось, я мог сыскать для себя спасение.
Отпрянув от стены и метнувшись к люку, я топором приподнял крышку, увидел уходящую вниз лесенку и, невзирая пробивший насквозь каждую нервную клетку смрад сточных вод, прыгнул внутрь. Успел на треть прикрыться крышкой ровно в тот момент, когда адская машина направила ствол на хибарку, за которой я прятался.
Кирпичи, фрагменты домашней утвари, куски мебели пролетели над приоткрытым люком как птицы на юг. Пылающие ошметки попали и в люк, горящий кусок ткани упал мне на голову и если б там были волосы, мне пришлось бы их сбрить абы не ходить с проплавленным темечком.
Что касается интерьера моего укрытия, то дряни здесь хоть и было чуть меньше, чем по колени, смердела она так, будто я упал во вселенскую выгребную яму. Мне впервые пришла в голову мысль, что лучше было бы сдаться. Я поднял голову к небу, видному лишь через лунообразный осколок и пожалел, что меня не размазало из стомиллиметровой пушки.
Между тем, больше выстрелов не последовало. И вообще! Машина не только продолжала безобидно стоять на месте, в ней даже двигатель заглушили. Тишина снаружи вдруг стала такой неестественной, что мне подумалось, будто это мой ангел–хранитель, схватив «бэшку» за ствол, забросил ее куда‑то в Буг. В кино же такое бывает?
Или мы не в кино? Нет, не в кино, балбес. Ни один формат кино, будь то хоть пятьдесят–дэ, не передаст той вони, от которой нет и малейшей возможности закрыться.
Мозг был отравлен испарениями, в изобилии исходящими от волнующейся светло–коричневой жижи, но я все же сообразил, что десанта в отсеке БМП нет. Иначе давно бы высадились и прошерстили оба двора, не прибегая к трате снарядов и пулеметных патронов.
А если так, то, может, я не столь уж и важен для экипажа? Может, решат, что я ушел и возвратятся? Ну на хрен я им дался? Попугали, порезвились и достаточно?
Успокаивания не действовали. Понимая, что умру в любом случае: если не от разрыва снаряда, то от вони, от которой даже не было чем закрыться, я встаю на металлическую лестничку, сдвигаю люк и буквально выталкиваю себя на поверхность. Меня не сразу заинтересовало месторасположение «бэшки», первым делом я просто вентилирую легкие, выдыхая из себя ядовитые испарения. Если умирать, то хоть без привкуса дерьма на губах.
Тем не менее, взрыва в ближайшее время не последовало. Посмотрев на руины хибарки, я вижу броневик, повернутый ко мне в полупрофиль, ствол, направленный на гаражи и… поднятую крышку люка на башне. Командир мотает башкой, хлястики расстегнутого шлемофона свисают ему на грудь.
Только дерьма у тебя там нет, — подумалось с завистью.
А затем — снова, действую как чертов станок. Кто‑то приказал бежать. И не на соседний участок. Не тихо, гуськом, втянув голову. А бежать к центру, к источнику, бежать так, будто за мной стена на стену бежит целая армия. И я не могу не подчиниться этому приказу. Я бегу.
До зеленой железяки я добрался в один взмах ресниц. На ходу запрыгнул на горячий моторный отсек. Командир, казалось, не услышал меня — нюхом учуял. Потому что когда он оглянулся, выражение лица у него было таким, будто ему под нос сунули протухшую рыбу. Ты в своем уме? — было написано в его глазах. Но это ненадолго. Когда топор, которого он так и не увидел, наискось снес ему верхнюю часть головы, в разлетевшихся глазах можно было увидеть много разных мыслей.
Отбросив оружие средневекового воина и придержав за погон брызгающее красными фонтанами тело, другой рукой я выхватываю у него из кобуры пистолет. Струи крови хлюпают мне на грудь, но я их не вижу и не ощущаю. Мозг сосредоточен на другом. Заглядываю внутрь. Место оператора–наводчика пусто, командир был за него.
— Да ты там вообще?! — вопит, словно из землянки, водитель.
Из выхлопных труб «бэшки» вырываются два столба черного дыма, мотор возобновляет свой рев. Зная устройство бронемашины изнутри, я, сунув руку в люк, сдавливаю курок семь раз. Целюсь наугад, надеясь, что хоть одна пуля, но все ж достанет водителя. Выстрелы «пээма» после грохота стомиллиметровки кажутся не громче хлопков в ладони. Радостными аплодисментами.
БМП проползает метров пять, не больше и заглохает с поднятой полукруглой крышкой и лежащим на боку телом командира экипажа.
Вот и все.
Сунув в зубы сигарету и чиркнув зажигалкой, которая после этого сразу становится непригодной, я сажусь на кирпичную глыбу и смотрю на замершую машину. Уснувшего зверя, раздавившего детские качели и накатившего правой гусеницей на песочницу, в которой остались торчать детская красная лопатка и грузовик с полным кузовом песка.
Я смотрю на БМП до тех пор, пока взгляд мой не расфокусируется до такой степени, что на месте броневика возникает темное пятно.
Знаю, что когда вернусь на дорогу, от рассыпанного провианта уже ничего не останется. И пусть. За продление своей жизни я рассчитался макаронами. И, пожалуй, на данный момент это справедливая цена.

Глава 6. Призрак 

25 октября 2016 г. 17.20 
3 года 4 месяца после эвакуации 
Старик вел меня сквозь паутину узких, запутанных улочек и переулков, не асфальтированных, болотистых, местами с разлитыми от края до края лужами. Да уж, Старогородский район действительно город внутри города — сколько живу уже, а еще не слыхал таких названий улиц в Виннице и не знал о таких местах.
Мне уж начало казаться, что края этому путешествию не будет, когда старик остановился у сдвижных ворот небольшого агропредприятия с благозвучным названием ПТК «Колос», и тихо в них постучал. Еще за метров двести я уловил едва ощутимый запах дыма, и теперь понял, откуда он исходил.
Внутри скрежетнул засов, ворота приоткрыли ровно настолько, чтоб в них мог пройти человек. Стоявший по ту сторону, знакомый уже парень замерял меня тем же упрекающим, по–юношески ярко–выраженным оскорбленным взглядом.
«Как ты мог? — спрашивали его глаза. — Это же была моя любимая собака».
Вопреки моему представлению о фирме, ни комбайнов, ни грузовых машин, ни складских помещений на территории предприятия не было. Оно, как я понял, было из числа тех, что занимались перепродажей зерна, понятия при этом не имея как оно выглядит. Таких донедавна было много, их возглавляли хитрожопые делки, что умели пользоваться всемирной сетью лучше других и обладали толикой комбинаторства, достаточной абы одурачить фермера–простофилю. На это указывает то обстоятельство, что в квадратном дворике вместо комбайнов стояли лишь пара дорогих машин, а помещения, что больше напоминали подсобки, никак не годились на роль зернохранилищ.
Впрочем, это могло быть и обманчивое мнение.
Дотащив свою ношу до одноэтажного офисного помещения, я не без чувства облегчения сбросил ее с онемевшего плеча. Псина была тяжелой, и последний километр как я только не ухищрялся, чтоб обмануть свое ноющее тело. Помогло лишь, когда окровавленная вязка шлепнулась рядом с урной — в том месте, что мне указал старик.
Приглушенный лай остальных четырех собак доносился из‑под земли. Далекий, почти неслышимый. Лишь на мгновенье он стал громче, когда старший брат парнишки открыл ведущую в погреб дверь. На пару мгновений он задержал на мне далеко не добродушный взгляд, и направился во двор по своим делам.
— Пошли, — бросил через плечо старик, заходя внутрь офиса.
Здесь сразу ощущалось тепло. Где‑то потрескивали дрова и легкий запах дыма с ходу провоцировал ощущение уюта, расслабленности и покоя. Намек на забытое и кажущееся уже ненатуральным. Из кино как будто.
Пройдя по коридору, за приоткрытой дверью в бухгалтерию я увидел женщину. Подумалось, что это жена старика. В расстегнутой телогрейке, с откинутым на спину оренбургским платком и теплых ватниках она стояла ко мне боком, возле переносной плиты, и деревянной ложкой перемешивала что‑то в кастрюле. В топке плиты оживленно потрескивали дрова, и к запаху дыма тут примешивался вкуснейший запах вареной каши.
Пшенка, небось? На масле.
Слюней во рту натекло столько, что я с трудом их проглотил. Обернувшись, седовласая женщина но не без тревоги в глазах оглядела постороннего, с жадностью поедающего глазами ее стряпню вместе с кастрюлей. Но интерес иссяк быстро. Едва встретившись взглядами с мужем, она возвратилась к своим делам. Глупо, конечно, было рассчитывать, что она предложит пообедать, но когда она отвернулась, во мне даже проснулось нечто, похожее на обиду. Будто бы я на ее месте стал бы направо и налево кашу раздавать. Ага, шире вороток держи.
— Эй, — тихо окликнул старик, пройдя дальше по коридору. — Чего застрял там?
В кабинете директора не было дорогого кожаного кресла. Даже оргтехники никакой не было. Шкаф с цветной макулатурой у стены, большой портрет Юли с мелким календарем, плакаты с китайскими минитракторами, Т–образный стол развернули в ряд, по обе стороны по три стула.
Столовка, — подумал я, заметив хлебные крошки на затертой скатерти.
Лицом ко мне, облокотившись на стол, сидел человек, как две капли воды похожий на доктора из строго доброго «Параграфа 78». Я мог бы сказать, что хорошо знаю этого человека, если б не внутреннее ощущение, что не знаю его вообще. Это информатор, для многих тягачей по востребованности человек номер один.
Настолько скрытным по натуре, малословным, нашифрованным, и в то же время во всем осведомленным, мог быть только тот, которого мы, тягачи, прозывали Призраком. Не потому, что это было эффектное и красивое погоняло. А потому, что нужно быть бестелесным духом абы вести образ жизни как у него.
Он не был тягачом — по крайней мере, его никто не видел с оружием или «кравчучкой» на спине, — он не был членом какой‑нибудь из известных в Виннице банд, он был законченным одиночкой и одновременно сотоварищем для многих винницких тягачей. А иногда казалось, будто он просто редкий лентяй. Знает ведь, где лежит, а сам не пойдет. И к ворованному не прикоснется. Ты сам отнесешь часть взятка в обозначенное им место, а кто‑то другой понесет его дальше.
Он торговал информацией. Торговал только с правильными тягачами, что не могло не тешить мое самолюбие. И всегда приходил сам. Его нельзя было позвать, найти, встретить на дороге. Он появлялся сам и только тогда, когда было что предложить.
Не призрак разве?
Калмык, как человек тоже вроде ведающий, однажды заикнулся о терках Призрака со Снайперами — бескрышными убедешниками*, засевшими на крышах одного из удобных кварталов на Пятничанах, — и даже нарисовал схему, по которой они сосуществуют. (*УБД — участники боевых действий, сокр.) Так вот, судя из слов Калмыка, снайпера через диоптрии высматривают за передвижениями по городу, отмечая кто, что и куда ценное поволок, а Призрак, соответственно, проталкивает сию информациею нужным людям. Версия эта имела право быть, поскольку за свою информацию Призрак нередко, окромя хавки, взамен просил «семерку». Спрашивается: зачем, при тебе же и пистолета нет? Но ответа не сей вопрос не было, как и на множество других, что относились к сфере приватной жизни Призрака. С этим человеком не пропустишь по стаканчику в «Неваде» и не поговоришь за жизнь. Просто потому, что это не человек.
Это Призрак.
— Здоров будь, — без каких либо эмоций на лице сказал он, когда старик закрыл за мной дверь. — Присаживайся.
Он указал на офисный стул, обшивка на котором из черной стала грязно–серой, местами покрытой жирными пятнами. А все равно, усевшись, я, наконец, почувствовал, что отдыхаю. После бурной ночки, разделенной меж калмыцким баром и рубиловом в «комфи», после валяния в луже, беготни по гостинице, сражения с псиной и марафоном с ее трупом за спиной, просто присесть мне показалось лучше, чем отмяться в салоне тайского массажа.
— Здоров–здоров. Какими судьбами тут?
— Судьбы у нас разные, Салман, — в своем стиле ответил он. — Интересы иногда совпадают. Ты поблагодарил бы меня для начала, что ли. Это ведь я старика с парнем по тебя отправил. Дай, думаю, выручу старого корешка.
Прищурился. Ну, конечно. С какой же еще рожей ему открывать свой долговой мешок?
— Да эт я понял, что не со своей воли он, — говорю, кивнув на дверь. — Благодарствую. С меня причитается?
Спрашивать, откуда Призрак знает о моих приключениях, понятное дело, просто глупо.
— Не заржавеет. Но я‑то такое дело. Рассчитаться тебе придется и с Иванычем. За собаку.
— Ема! — с истинным удивлением развел руками я. — Да она меня чуть не сожрала, Призрак. Выскочила как бешенная. А у меня руки связанные. Чего я должен делать был?
— Тише, Глеб. Собаки для этой семьи значат больше человека. Если я правильно понял твои слова, то… лучше бы с тобой поразвлекались Нанаевские глиномесы? Лучше висеть у Покровской церкви? — невозмутимо. — Если ты действительно так считаешь, ситуацию можно легко поправить.
Я спустил пар. Да уж, информатор владел тем коромыслом, которое любому утверждению находит противовес. Знает, зараза, куда бить. Порой мне кажется, в прошлом его дар просто не мог быть незамечен какими‑нибудь спецслужбами. Допрашивать, колоть, пробивать на измену — ей Богу, ему эту науку не пришлось бы даже зубрить. Это у него в крови.
— Вот, — он небрежно бросил на стол кусок плотной, черной ткани. — Если ты бывал на «конфетке», то знаешь, чем там штыняет. Этот клок давали псам, перед тем как пустить по вашему следу. Если у тебя случилась любовь с Гремучим, — он оглянул мою одежду, красноречиво подтверждающую сей факт, — это могло сбить Йену. Надо было просто дать ей убедиться, что ты не «дог», она бы тебя не тронула.
— Надо было, — хмыкнул я. — Легко сказать. Я бы, может, вообще ушел бы от Гремучего, если б не эти собаки.
— Может, — согласился Призрак. — Уйти бы, может и ушел. А глотку бы Гремучему ты порвал? Учти, охота на тебя до сих пор не открыта только потому, что на «конфетке» все еще не озвучили твоей клики. Напомнить, что творится в городе, когда «доги» объявляют розыск? Тебя сдала бы с потрохами даже родная бабуля, будь она жива.
Я издал страдальческий стон.
— Салман, ты знаешь мои правила: если не считаешь себя должным, можешь уйти. Я не стреляю в спину. За свою инициативу рассчитаюсь сам, но ты понимаешь, что это значит. Верно?
Откинувшись на спинку стула, я протер ладонями лицо, разгладил на лбу кожу. Я понимал, что это значит. Нельзя подвести Информатора. Нельзя отказаться оплачивать счета. Слишком дорого это может стоить. И ладно просто порвать связи с человеком, который иногда подкидывает путную инфу, а ведь можно стать тем покемоном, кого Призрак однажды сольет другим. Этот мистер Проныра знает ведь о половине схронов по всей Виннице, знает кто где живет, что имеет на вооружении, с кем контачит. У этого черта просто есть карманный спутник, с которого он все видит. Хочешь разойтись с ним мирно — отказывай до, но уж никак не после.
— И что он хочет за свою дворнягу?
— Это алабаи, Глеб. Чистокровные. Старик их тренирует в подвале, чтоб не привлекать внимания. Поверь, это не легче, чем с «Урожая» песок начить.
Неожиданный переход. А, впрочем, я слишком устал для того, чтобы пытаться изображать отрицающего. Да и нужно ли это мне? Чего добьюсь? Призрак ведь никогда не говорит в утверждающем тоне о том, чего не знает наверняка. Ломание комедии лишь заведет диалог в тупик, проверено.
— На «конфетке» точно обо мне еще не знают? — спрашиваю.
Призрак развел руками, типа, ну зачем задавать дурацкие вопросы?
— Откуда мне знать? Я ведь тут, с тобой. А тот, кто шепнул за тебя Гремучему, мог бы и еще кому шепнуть. А там уже и до Вертуна недалеко.
— Жопа…
— Жопа. — Призрак кивнул и задумался.
Можно подумать, я только сейчас это понял. Отбивался от этих мыслей как от роя пчел, превосходно понимая, что рано или поздно они все равно меня пожалят. Призрак лишь озвучил бесспорное, то, что я боялся услышать от себя. Чужие пчелы ударили вместо своих. Знаете, между «блин, мне вафли» и «блин, тебе вафли, Салман» есть разница. Очень существенная. Усиленная разница, умноженная надвое, я бы сказал. Всегда подтвержденная кем‑то дерьмовость ситуации, делают картину еще мрачнее.
— Но не полная, — после раздумий, сказал Призрак. — Все от тебя зависит.
— Что ты имеешь в виду? — виду я не подал, но сказанное им враз выдернуло меня из полудремотного, какого‑то утопительного состояния.
— Тебе нужно было тщательней подходить к отбору нахлебников, — заметил он.
— И ты туда же, — сплевываю на сторону. — Да знаю я. Что ты имел ввиду, когда сказал…
— Для этого нужно кой–кого поднапрячь, — заявил он, гипнотизируя меня своими черными, маслянистыми зрачками. — Но прежде, чем продавать свою душу снова, ты должен исповедать имеющиеся грехи.
Вот, сволочь‑то, а? Знает же, что я согласен буду на любую цену, но не может, чтоб не хлестнуть по лицу перчаткой вот этой вот своей мании величия.
— Какого черта, Призрак? Я ж не пацан, чтоб ты пробивал меня на эту херню. Чего хочешь взамен — называй.
Он помолчал, не сводя с меня глаз. Их выражение ни разу с того самого момента как я вошел в кабинет, не поменялось. Во всем его монолитном лице ничего не поменялось, даже бровь с места не сдвинулась. Лишь губы, да и те почти не принимали участия в формировании слов. Казалось, если он когда‑нибудь рассмеется, планета сойдет со своей оси.
— Назову, — Призрак согласительно прикрыл веки. — Но сначала рассчитайся со стариком.
Дверь у меня за спиной скрипнула, в кабинет вошла та самая женщина. Ставя на стол поднос с двумя тарелками каши и двумя парующими, еще шипящими лепешками, она лишь оставила намек на доброжелательную улыбку для Призрака. Меня же опять замерила недоверчивым взглядом, будто опасалась, что я могу не по назначению применить принесенную ею вилку. Видать, видок мой, окровавленный и все еще (да, как это ни позорно) воняющий блевотней, не располагал. Ну, да уж прости хозяюшка, какие есть.
Получив от нас два сдержанных «спасибо», хоть я мог ее и вовсе расцеловать за щедрость, она молча скрылась за дверью.
— Так что он хочет? — уплетая пшенку за обе щеки, спросил я.
Призрак откусил от блина, пожевал — без особого наслаждения, — проглотил. Сказал с закрытыми веками:
— Муки. Мешок.
Я закашлялся. Каша полетела у меня изо рта как споры из взорвавшейся тычинки. Округлил глаза, вперил в Призрака непонимающий и отрицающий всякое понимание взгляд.
— Ля, где я возьму мешок муки?! Он прикол тянет, что ли? С «Урожая» вона шуму мало?
Тот снова ответил после паузы.
— Есть кое–какая информация, — дежурная, кстати, его фраза. — Возьмешься — пополнишь и свои закрома, и старику отвесишь. Ну и со мной рассчитаться хватит. За стукачка в том числе.
— Ох, ни хрена себе заворот‑то какой. И что делать нужно? — отложив вилку, нетерпеливо спрашиваю. — Какой торжок на этот раз брать?
— Салман, я всегда считал тебя адекватным человеком. Не заставляй менять мнение. Я не Ряба, чтоб предлагать клоунский налет на «Урожай». Люди, с которыми пойдешь, — если, конечно, согласишься, — рынки не бомбят.
Теперь уже замирательную паузу выдержал я, хоть как бы мне не хотелось прекращать жевать.
— То есть? Какие еще люди? Считаешь, у меня мало свидетелей? Если ты уже забыл, последнего моего соучастника вздернули утром. Что ты задумал?
— Каждый твой вопрос денег стоит, — хладнокровно напомнил Призрак. — Мне отвечать? Если тебе не подходит, я уже говорил — можешь отказаться. В таком случае не задержу.
Выдохнул. Попытался немного расслабиться.
— Допустим, согласился. Объясни, для чего мне какие‑то люди? Я не могу сам провернуть эту мутку?
— Глеб, ответь мне, пожалуйста, — положив блин на стол, заговорил Призрак, — если отбросить всю эту хероту, типа там «никому не верь», то–се, у тебя был повод мне не доверять? Я когда‑нибудь тебя кидал? Нет? Тогда снимай с себя все это обрыганное дерьмо, и не задавай ненужных вопросов. Степановна простирнет, а ты отоспись. В ночь тебе выходить. Могу заверить сразу — будет жарко…
Отоспись, блин. Отоспись это когда часов двенадцать можно, без задних ног отваляться, не дергаясь на каждый шорох. А прилегши в четыре часа дня и проснувшись от резкой тряски за рукав в девять вечера, ни хрена не отоспишься.
Старик с суровым, как сибирская тайга, лицом, одетый в тот же самый брезентовый плащ, смотрел на меня такими безнадежными глазами, будто его заверили, что я воскрешаю мертвых, а я оказался обычным шарлатаном. К тому же громко храпящим.
— Вот твои шмотки и оружие, — сказал он. — Я подожду на улице.
Я сел на матрасе, который мне любезно бросили на пол в подсобке, отбросил смердящее пыльной затхлостью одеяло, протер глаза. Все же хорошо было себя чувствовать помытым и пахнущим хозяйственным мылом — эталоном свежести. Степановна оказалась человеком что надо. Мало кого не сломила наша новая жизнь, но эта пожилая женщина, на зависть полным сил мужикам, отважно сражалась с одолевающим ее кислотно–серым унынием. Я видел это по глазам. Однажды она сдастся, все сдаются, но пока что ей удается сберечь за собой звание хранительницы домашнего очага. И в этом плане я старику даже завидовал.
На спинке стула висел мой подтасканный, местами дырявый армейский бушлат, на сидении лежали аккуратно сложенные камуфлированные штаны, черный свитер и морпеховская тельняшка. Все выстиранное, высушенное, приятно пахнущее стиральным порошком так не ассоциирующимся с холостяцким образом жизни. Поперек на штанах лежит почему‑то трофейный «абакан», а не мой обрезок, рядом — запасной магазин с поблескивающими медью патронами. И мой подарочный нож.
Ну намек насчет автомата я понял. С укоротом, значится, на такое дело все равно что к дракону со шпагой? Ладно, сейчас я, шесть секунд.
Выходя, заглянул в столовую, но Призрака, разумеется, там уже не было. Не было и Степановны на кухне, в плите дотлевали угольки, на широкой, уводящей в стену, дымоходной трубе сушились чьи‑то вещи. Я покидал это одноэтажное, навевающее воспоминания о прошлом, жилище с отягчающей душу грустью. В такие минуты становится неимоверно жаль, что нельзя жить как прежде. Или, хотя бы, здесь остаться. Я бы остался, честное слово. Хоть на денек, как в той песне.
Тяжко вздыхаю, покидая дом.
Старик ждал меня на улице, курил завернутую в газету махорку, наблюдал за повисшей над офисом полною луной. Увидев меня, он выстрелил окурком под забор и сразу зашагал к щели в воротах. Ни говорить со мной, ни спрашивать ни о чем, похоже, ему не хотелось.
Может, оно даже к лучшему.
Мы шли опять путаницей старогородских улиц — слишком сложных для того, чтобы понять, где они начинаются и заканчиваются. Ночью сложно определить истинную длину маршрута, но как по мне, то отшагали мы в полной тишине не меньше пяти километров. Примерно, по направлению к железнодорожному вокзалу, но я мог и ошибаться. Замедлил шаг старик на изгибе очередной улицы у груздем выросшего над дорогой дома. Остановился.
— Это Иваныч, — негромко объявил старик в темные глазницы дома, — я с человеком от Призрака.
Внутри послышался приглушенный стук, клацанье, похожее на то как если бы у пулемета вернуть обратно затвор. На порог, скрипнув дверью, вышел высокий человек, стал в дверях, руки на груди скрестил. В темноте я мог разглядеть лишь его статный силуэт. Ни цвета глаз, ни волос, ни черт лица я не видел — луна висела за его спиной. А вот меня он разглядывал с любопытством купца, это я своей гусиной кожей чувствовал.
— Как зовут? — спросил тихо, абы его голос не был слышен дальше стоящих в метре от него фигур.
— Салман, — отвечаю так же.
— И откуда такой?
— Откуда придется. С Вишенки вчера был. А дальше как фишка упадет.
— С Призраком как снюхался?
Я отпустил короткий хриплый смешок. Мол, я‑то все понимаю, дружище, но полез ты все‑таки на запретную территорию. Тут вообще‑то все шифруются, что знакомы с ним, а ты в лоб с такими вопросами.
— Я обязан отвечать? — спрашиваю.
— Нет. Но тогда уйдешь отсюда ни с чем.
Дед прокашлялся у меняза спиной. Да понял я, понял.
— С Призраком не снюхиваются, он сам выходит на того, с кем решает тему мутить, — говорю. — Если тебя это интересует, первой зимой он указал мне где два пацанчика прячут стащенную у «догов» снарягу. Броник, два эрпековских короба семерки, пару эфок.
Длинный удовлетворительно кивнул.
— Входи. Иваныч, а ты чего, не зайдешь? Лишний ствол не помешает.
— Да не, — ответил старик, поворачиваясь чтоб идти обратно, — стар я уже для этих ваших дел. Да и бабе Наде обещал вернуться. Вон он будет за меня.
Я вошел в избу.
Внутри было ничуть не теплее, чем снаружи. Сразу понимаешь, радушия, как в доме Иваныча, не будет. И не только потому, что в хате нет окон, и становится понятно, что это лишь перевалочный пункт, а и по настрою внутри сидящих. Насколько было видно в свете заглядывающей в оконные проемы луны, их там было три человека, не считая длинного. Сидели за убранным скатертью столом в зеле и молча потягивали что‑то из железных кружек. Водку так не пьют, а для чая что‑то не ощущается запаха костра. Ответив на мое приветствие короткими кивками, они снова отвернулись к оконным проемам, и в комнате воцарилась полная тишина
— Выходим через десять минут, — став рядом, тихо сказал мне длинный, и представился: — Меня зовут майор Никитин, если что. — Он кивнул на сидящих за столом: — Это моя команда, были и, надеюсь, остаются в подчинении: Пернат, Игнатьев, Дьяченко, познакомишься по ходу дела. В нашем штабе ве–ве–эс служили. — Меж тем «команда» никак не отреагировала на собственные имена, продолжив выглядывать на улицу будто там было что‑то интересное. — Мы, вообще‑то, подельников не берем, но Призрак сказал, ты человек надежный, да и ствол лишним теперь не будет.
— Куда пойдем‑то? — спрашиваю, теряясь в догадках.
— Да недалеко тут, до железки прогуляемся.
— А что на железке? — удивленно. — Металлолом таскать?
— Тебе Призрак не сказал? Селяне «догам» для довольствия сегодня провизию отправляют. Муку вот как раз сегодня ночью, — сказал он будничным тоном, словно речь шла о чем‑то до крайности безобидном. — Дрезинами.
Я поворачиваюсь к нему всем корпусом и выражение глаз у меня, должно быть, такое, будто он мне нож меж лопаток сунул. Это точно прозвучало, я не ослышался? Слово «дрезина» было или это ветер в оконнице шалит?
— Ты бредишь, майор, — говорю, вдоволь на него натаращившись. — Это гон. Я на такое не подпишусь — с суицидниками дел не веду…
— А ты не руби с плеча, Салман. Не так страшен черт, как его жена. Я тебе схемку обрисую, а там уж решишь…
— Да вы издеваетесь, что ли? — я заговорил громче обычного, тем самым заставив троих резко на меня оглянуться, а одного даже вскочить на ноги и поднести напряженную ладонь к губам. — Какая, на хрен, схемка? Какая может быть схемка у четырех рыл против пятнадцати? Куда такой… — я затруднился в подборе точной формулировки для группки майора, — «командой» идти? Ким хером вы собираетесь брать ту муку? Под откос дрезину пустите?
— Майор! — громко шепнул тот, что стоял на ногах. — Уймите его! А то я сам его сейчас успокою. Слышь, ты, наемная твоя душа, ну‑ка рот здесь прикрыл!
— Тих–тих–тих, — Никитин усмиряюще развел меж нами руки. — Тихо. Все успокоились. Игнатьев, присядь. Салман. Тут дело деликатное, мы понимаем, это не шпану на вокзале постремать, но не надо делать преждевременных выводов, ладно? И Бога ради, не шуми. Зачем лишний раз накалять? Пятнадцать человек охраны — это сказки. — Он выдержал не сулящую ничего хорошего паузу. — С недавних пор их там вдвое больше. Но как военный я тебя уверяю: они ни хрена не смыслят в организации сопровождения. Вообще. Мы следим не первый день. Их можно и даже нужно брать. Потому что возьмет кто‑то другой.
Смотрю на него, а сам думаю: где ж то я уже такое слышал? Неужто не далее как пару дней назад? Тут же всплывает в голове голос лысого водилы. И лицо его — так четко, будто только перед майором с ним разговаривал. «Да какого серьезного замеса? Два салабона на один калаш. Нагрузить толково, и тот отдадут», кажется так он говорил. И чего, много набрал? — хочется спросить. — Нагрузил салабонов? Или лежишь, надвое поделенный в канализационном стоке под «Урожаем»?
Призрак, Призрак… Никогда не кидал, говоришь? А сейчас что, уж не в курган ли меня сходу втрамбовываешь? Четверо штабистов — не полевых даже комвзводов, — точно ли это те, за кого ты так ручался? Типа, рынки им брать унизительно, что опытным морякам в лягушатнике хлюпаться. Жаль, тебя здесь нет, хотел бы я на тебя взглянуть. Муки, епт, старику захотелось. Да я б ему лучше такую же собаку, не хуже надрессированную, притаранил бы. Да хоть три кобеля и три сучки, на расплод. Только — ну да! На хрен же ему собаки, если жене муку подавай. Хитро, хитро. Послать бы их всех, с Призраком во главе, да только…
Вышли мы, как и оговаривалось, через десять минут. Двое с «калашами» и увесистыми вещмешками, у одного помповик с ручкой и прикладом, у Никитина, как я и думал, РПК. Собираясь, бойцы тихо побрякивали снарягой, но в целом вели себя достаточно профессионально: без болтовни, суматохи и, главное, эмоций — ахиллесовой пяты дворовых тягачей. Покидали дом по одному, Никитин шел замыкающим.
«Недалеко тут», как заверял майор, вытянулось в добрый час пути. Я пару раз, было, пытался завести с Никитиным разговор на нужную тему, но он только отрицательно мотал головой — мол, никаких разговорчиков в строю. Закалка, ничего не поделаешь. В нем по ходу дела просыпалось нечто большее, чем штабной начальник. Пришлось идти тихо, все время вылавливая из темноты спину впереди пробирающегося Перната с дробовиком. Двигались хоть и тихими улочками, но собранности и предельной концентрации внимания не теряли.
Неопытному эти кварталы могли казаться мертвыми, но навостренный локатор битого тягача время от времени вылавливал из шума ветра тихие голоса, запах дыма, а однажды, проходя вдоль старой двухэтажки, даже страстные вздохи.
Ну не без того, мы же люди все‑таки.
Когда пересекли поросшую в колено, ныне сухо шелестящей, травой Школьную площадь, я уже понимал, что нахожусь на Малых Хуторах*. (*Крайний район в юго–восточной части Винницы) Тут и железка протянута. На подходах к путям, Никитин приказал быть еще тише и передвигаться полуприсядью.
Рельс здесь, если я правильно при лунном свете сосчитал, было четыре пары. Но только одна из них не утратила блеска отполированности прежде тысячью колес в день. Сегодня их уже было, конечно, далеко не тысяча, но даже и те несколько проездов на дрезине не позволяли серебристой поверхности рельс потускнеть.
Мы залегли в темном приямке между насыпанной кучей щебня и семафором, чей глаз уже никогда не подмигнет синим светом, в десяти шагах от нужной колеи. Странно, но я поймал себя на мысли, что больше думаю о пахнущей стиральными средствами одежде (которую так не хотелось выпачкать в грязи), чем о предстоящем выполнении плана перехвата.
Никитин шепотом что‑то истолковывал своим парням, я не особо вникал. Мне эти армейские настановки ни к чему, я и так почти не верю в хоть какой успех этого замеса. Поэтому, я лучше изучу обстановку и подумаю как бы в удачный момент, когда этих «штабистов» еще не уложат, но станет ясно, что это неизбежно, слинять. В героя я однозначно играть не буду, только накроют — буду делать ноги. И пофиг, что там Призрак со стариком скажут, я не Рембо, от меня пули не отлетают.
Вернулся я мысленно к штабистам лишь когда Дьяченко поднялся и, пожелав нам удачи, так же полуприсядью двинулся обратно к Школьной площади.
— Куда это он? — спрашиваю я.
— Ну не на плечах же мешки волочь, да? — будто я не понял очевидного, сморщился Игнатьев.
— За савраской пошел, — объяснил лежащий по другую сторону Пернат. — В двух кварталах отсюда, бабка с дедом присматривают за «транспортом» нашим. Сам понимаешь, раньше времени нельзя внимание привлекать. Да и от пули шальной кобылку бережем, она у нас, знаешь, на вес золота. Так что подъедет Дьяк когда мы уже тут пофестивалим.
— Выходит, нас остается четверо, — пропустив мимо ушей все остальное, отметил главное я. — По семь с половиной «догов» на рыло.
А правду говорил Призрак насчет жары, да?
— Ты это, — заговорил Никитин, — сопли‑то раньше времени не распускай. Мы, конечно, не коммандос, но и за дебилов нас тоже не держи, ладно? Пернат, — переключился он на подчиненного, — прогуляйся по периметру, а ты тут пока побудь, секи в оба, — сказал он мне. — Мы с Игнатьевым салюты приготовим. Давай, Игнат, бери ранцы. Времени чуть больше получаса осталось.
Взяв два приволоченных с собой вещмешка, Игнатьев с майором двумя черными стогами переместились к вожделенной колее, зашуршали, вроде как рельсы тырить собрались. Затем переместились десять метров левее по ходу колеи и те же самые манипуляции повторили там. Вернулись, разматывая за собой шнуры из двух катушек. Ясно, не дурак же — взрывчатку установили. Вроде как для первой и последней платформы состава, там где охрана катается. Не знаю уж каков заряд, но даже при минимальном эффект внезапности конвою гарантирован.
Указатель на моей внутренней шкале оптимизма подпрыгнул на пару пунктов. Хых, при таком раскладе можно и поборюкаться с «псинами».
Минут двадцать мы зарабатывали простатит, неподвижно лежа под семафором и до онемения шейных мышц всматривались в южном направлении. Меня так и подмывало спросить, точно ли сегодня будет переправа? Точно ли в такое время? И точно ли там мука, а не дрова, ведь «доги» нынче в разных ракурсах используют дармовую рабочую силу. Но меня дважды опередил Игнат, и не совсем цензурный ответ майора отбил всяческое желание задавать вопросы. Чуть позже Игнат попробовал намекнуть, что, может, лучше подождать где‑нибудь в вертикальном положении, чтоб в мазуте не валяться. На что Никитин обошелся без слов, только глянул, и после того — молчок.
Возвратился Пернат, доложил обстановку. В радиусе ста пятидесяти метров все чисто, по направлению к городу вообще никакой активности; в сторону Малых Хуторов (откуда груз должен прибыть) пара теней двинулись. Угрозы, по субъективному мнению Перната, не представляют.
Азартная бодрость, с которой мы ожидали появления дрезины, со временем сменилась пустотным утомлением. Мы с Пернатом начали откровенно драть глотки, глаза слезились, одолевал сон. Я уже, кажется, и вырубился, прилегши на руку, слюни пустил, когда издали рельсы принесли волну тихого перестука.
— Едут, — подтвердил Никитин. — Салман, Саня, давайте на ту сторону. Упадете на краю насыпи. И не высовываться там, чтоб не пришибло когда шарахнет. Все, давайте, с Богом.
После этих слов сон скоростным поездом умчал в противоположном направлении.
Подымаясь, я нащупал в кармане второй рожок. Убедился, что не потерял его. Подумал об уютном потрескивании головешек в плите. Полжизни отдал бы чтоб в офисе агрофирмы «Колос» сейчас оказаться. А затем, согнувшись вдвое, погуськовал за Пернатом. Улеглись на склоне железнодорожной насыпи, чтоб из‑за рельс только головы выглядывали. Натягиваем маски, моя, в отличии от Пернатовой, чистая, выстиранная.
Стук железных колес слышен уже и вживую. Чуть позже сквозь темноту пробилось слабое мерцание. Я видел эту дрезину лишь однажды, но хорошо помню, что представляет она из себя довольно комическое и несуразное зрелище. Будто создававшие его инженеры, позаимствовали его конструкцию из какого‑нибудь мультфильма. Из‑за ширины, малых колес и высокой, почти по грудь, обшивки, оно напоминало поставленный на мелкие шарики кирпич. С неуклюжим клювом спереди а–ля спойлер. Впрочем, это была лишь «моторная» часть — с двумя коромыслами, за которыми надрывали спины селяне. В дрезинном составе таких «кирпичей» было два: спереди и сзади, а между ними — в традиционной компоновке железнодорожных составов — на сцепке тянулись две грузовые платформы. Полагается, с мукой, а не дровами или песком…
Невзирая на четыре «привода», двигался состав медленно, должно быть, на уровне бега трусцой. Какой бы не легкой была конструкция, а груз и усиленный конвой вес имели пристойный. Натужный скрип коромысел, напоминающий не совсем человеческие всхлипы, меж тем становился все ближе.
— Селюков жалко, — сказал Пернат, — ни за что под раздачу попадут.
Но я не поддержал его, не мог об этом думать. Когда начнется жара, фильтры, отделяющие селян от «догов» работать не будут — уверен. Это, как пел Боярский «мы уже из жизни вынесли». Добивать их, в отличие от «псяр», конечно, не буду, но если окажутся на линии огня…
Пятьдесят метров. Монотонно скрипит адская колесница, одна фара светит в никуда спереди, другая — сзади, желтого освещения хватает разве на десяток шагов, как раз заметить на рельсе «рубанок».
Тридцать. Из первой коробки видны только головы сидящих конвоиров и четырех мускульных рабочих, поочередно то ныряющих, то выныривающих, как поршня в двигателе.
Десять. Огоньки от сигарет, громкий смех после очередной шутки, перекрикивание между конвоирами с первой платформы и последней — вот кто ведет себя непрофессионально.
Кажется, сторожевой что‑то выкрикнул, когда луч жидкого света выкрыл бесформенный предмет, лежащий меж шпал. Рукой он вскинул точно, но было поздно. Никитин все высчитал до сантиметра — рвануло ровно под первой и четвертой платформами. Два коротких, мощных взрыва озарили ночь над путями. Платформы подбросило над рельсами приметно на полуметровую высоту. Первую выгнуло, будто она была из мягкой пластмассы, переломило напополам, обуяло огнем. Оторванный, погасший прожектор покатился по ступеням в одиночестве. Рычаги от коромысла забренчали вслед. Передняя ось у дрезины отделилась, железные колеса выстрелили в разные стороны, будто внутри оси сработали пиропатроны. Покореженные, горящие куски металла вперемежку с живым мясом, взмывшие было к ночному небу, адским звездопадом усевали пространство между нами и колеями. Заднюю двигательную платформу, также обхваченную огнем, вычленило от основного состава и отбросило назад. Находящиеся в нем люди тяжелым градом повалились на землю, а саму габаритку перевернуло и шмякнуло об землю вверх дном. Две же каталки с грузом, на которых не распространилась сила взрыва, свергли на сторону пылающий остов от авангардного вагона и остановилась лишь в метрах двадцати по ходу от нас.
Заряда, как по мне, Никитин не пожалел (я ведь рассчитывал на дезорганизацию конвоя, а не частичное уничтожение), тем не менее, к моему удивлению, добрая половина отряда сопровождения после взрыва осталась дееспособной. Конечно же, это касалось только тех, кому судьба уготовила место на замыкающей платформе. Из тех, кто ехал первым классом в первом вагоне, не осталось даже раненых. Картина там больше напоминала ту, что остается когда переворачивается грузовик, перевозящий мясо.
По ту сторону колеи открыли огонь, зычно застучал Никитинский РПК. Кто порасторопнее сразу упали, но таких было мало. Уцелевшие, но окончательно сбитые с толку конвоиры, поняв, что стреляют с той стороны, как выгнанные собаками звери, бросались на нас. Приложившись щекой к прикладу, я шмалил во все, что двигалось, кричало и пыталось покинуть освещенную пламенем «железку». Кто‑то как заведенный горланил «Не стреляй!», кто‑то просто вопил, прижимая кишки к распанаханному брюху, кто‑то бегал как сумасшедший, ища то ли оружие, то ли части себя. И только пять или шесть стволов из тридцати (таки не простак Никитин, схемка у него была) залегши, открыли по нам ответный огонь.
Пули отвратительно зазвякали по рельсу, за которым мы с Пернатом устроили засаду, с глухими шлепками забурялись в землю, шурша входили в щебень, под бетонные шпалы.
— Прикрой, — бросил мне Пернат и, наугад валя из своего помповика, припустил к остаткам пылающего состава.
— Ты куда?! — крикнул я, хотя понимал, что толку от этого не будет.
На ходу разряжая шотган, Пернат добрался до лежащей колесами вверх платформы. Один из «догов» немного приподнялся от земли, прижимая к плечу «калаш» и целясь в штабиста. Я снял его без труда, одна из трех пуль прошибла ему череп, заставила резко оглянуться и, выпустив оружие, упасть в землю. Еще двое, отстреливаясь, попытались сместиться подальше от освещенного места. Но слишком неумело, сразу видно — энурезники и косари. Служили б может в Хыровской ДШБ, знали бы, что ротный Чебан делает с теми, кто задирает задницу выполняя команду «Ползком!».
РПК не пугает, он ведь сразу дырявит. Причем одной пулей двоих как иглой просадит. Пока «вованы» задницами сверкали и на меня отвлекались, Никитин встал на колено и нашпиговал этих двоих свинцом.
Спрятавшись за платформой, Пернат перезарядил помповик, что‑то выкрикнул Никитину и майор с Игнатьевым вскочили на ноги. Пригнувшись и продолжая прессинговать оцепеневших конвоиров короткими очередями, не давая тем самым возможности отнять головы от земли, они вместе двинулись на них.
Один из троих оставшихся не выдержал. Заорав, он вскочил на ноги и открыл огонь с положения от бедра. Но, понятное дело, безрезультатно — во–первых, мимо, а во–вторых, Игнат раньше прошил его наискось, а подбежав, выхватил у него оружие и толчком поверг на землю. Второй, поняв, что контратака провалилась, отбросил ствол и дернул в противоположную сторону. Надеялся, что в спину ему стрелять не станут. Пернат дважды передернул затвор, и подхваченное силой дроби тело вместо шага совершило полет. Взмахнув руками, словно распевая «Харе Кришну», конвоир упал головой на рельс соседней колеи.
— Машинист! — завопил последний из выживших, сложив руки на затылке. — Я — машинист! Не убивайте, я только рабочий!
— Займись им, — кивнул на машиниста Никитин, когда я подбежал к ним. — Игнатьев, Пернат — на контроль. Бегом! Бегом! Трофеи не брать!
В уме я поблагодарил Никитина. Люди в террористических масках, проводящие тотальную зачистку путем дострела раненых — зрелище не для моих слабых нервов, честно. Даже после всего, что я пережил, добить раненого, хоть и недруга, мне психологически сложней, чем застрелить пятерых. Уж не знаю, почему так. Да, Рябу в павильоне я добил, но то было другое… Я избавил его от мук, а он меня — от сомнений. Тут же не было никаких сомнений, добивали просто потому что так надо было. Без всякой философии.
Пах! Пах! — из «калаша». Бдах! — дробовик. И снова.
— Поднимайся, — сказал я машинисту. — Руки держи так, чтоб я их видел.
— Пи*да вам, тягачье е*учее! — сквозь хриплый кашель послышалось слева.
Один из конвоиров лежал на шпалах, широко раздвинув ноги. Брюки на уровне паха у него была разорваны, бетонную шпалу он целиком залил кровью, в низу живота у него торчал кусок металлического уголка. Видать, еще при взрыве его так. Игнатьев шмальнул в него с десяти шагов, кровь с мозгами брызнула с другой стороны будто кто на бутылку с кетчупом наступил.
— Он прав, — тяжело дыша, подал голос машинист. — Через десять минут здесь будет вторая дрезина. Сегодня две поставки…
Услышав его, казалось ни капли не удивленный Никитин, оглянулся в темноту, положил пальцы на уголки губ и свистнул.
— Бери его и быстро туда, — он кивнул мне на накрытый брезентом груз, посмотрел на часы. — Дьяк на подходе. У нас пять минут максимум. Игнат, собери стволы. Пернат, давай за Салманом. Ля, где этот Дьяк? — Свистнул еще раз, вгляделся в темноту, откуда должна была показаться вторая дрезина. — Бегом, Саня, бегом!
Здесь было холоднее и темнее, но стащив брезент с груза, на душе у меня словно сад расцвел. Чуть ли оргазм от счастья не случился — пару мешков оказались повреждены взрывом и чистейшая, белая мука просыпалась на дощатый пол платформы. Запустив в мягкую, как порох, насыпавшуюся горку руку, я секунду просто балдел от увиденного: мешков здесь было не меньше пятидесяти. Кто б мог подумать в прошлой жизни, что когда‑нибудь этот молотый пшеничный порошок будет иметь значение куда больше, чем золото или бабло?
— Сук–и-и! — послышался крики из переулка, в котором должен был появиться Дьяченко на повозке. — Суки! Я же говорил!
Остановившись на полпути к нам с машинистом, Никитин резко обернулся на крик, нахмурился, вгляделся в темный переулок.
К путям выбежал запаханный, мокрый, с лицом в крови и округленными от бешенства глазами Дьяк. Ему не нужно было ничего говорить чтобы стало ясно, что что‑то пошло не так. Конкретно не так. Сад в моей душе осыпался с такой же быстротой, как расцвел. Мука, в которую я запустил руку, стала будто бы ненастоящей, просто дорожная пыль, и муки здесь исконна никогда не было.
Остановившись перед майором, Дьяченко не мог определиться с чего начать, сжимал кулаки, переводил дыхание и шипел так озверело, что мне показалось, будто он намеревается свернуть Никитину (или мне?) голову.
— В чем дело?! — Майор стащил с себя маску. — Что случилось, Иван?
— Где подвода, Дьяк? — навис над ним обвешанный спереди и сзади оружием как новогодняя елка дождиком Игнатьев.
— Все! Крышка! — наконец выплюнул Дьяк. — Бабка… Сссука! — он провел рукой по лицу, с досадой шлепнул ладонью по скуле, люто захрипел. — Убить мало старую курвень!
— Где кобыла, Дьяк?! — сдернул с головы маску и Игнатьев. — Задрал, отвечай!
— Да все с кобылой!!! — выпучил глаза Иван. — Все с кобылой! На шашлык твоя кобыла пошла, ля! Бабка с дедом сожрали, одни копыта остались! С–суки! — Им буквально трясло от бешенства, даже страшно было спрашивать, что он сделал с бедными стариками. — Я же говорил, что мы им мало хавки оставляем. Сожрут, предупреждал ведь.
— И что теперь делать? — Пернат взглянул на майора.
— Вперед, — рявкнул Никитин и кивнул на загруженные платформы. — И не истерить, сказал!
Господи, как же я завидовал такой выдержке и хладнокровию. Нет, я, конечно, тоже не истеричка, но чтоб с таким спокойствием принять провал операции (иначе где он возьмет другой транспорт? Не «кравчучками» же в самом деле транспортировать, да и те — где они?), это уж увольте… Нужны стальные нервы. Он точно штабист? Такое впечатление, будто характер его закалялся где‑то далеко отсюда, под марш в песочных дюнах с «калашом» наперевес.
— Толкаем, — сказал он, и первым уперся в задний борт платформы. — Ну, чего стали? Толкай, говорю.
Мы как‑то и не подумали, что это возможно в принципе, а поэтому попервах все трое смотрели на него одинаково: «То есть? — спрашивали наши глаза. — Что значит «толкай»? Это что, неудачная шутка такая?»
Но когда Никитин рявкнул снова, мы приняли упор в платформу. Переглянулись. У него был запасной вариант? Он предусмотрел такой исход? Но спрашивать, конечно, никто не осмелился. В данном случае невежество было дороже осведомленности.
— И р–р-аз! Машинист, ударнее! Вздумаешь удрать — мозги вынесу!
Сдвинуть с мертвой точки пять тонн веса — не «жигуля» с толкача завести. Тем не менее, немного подпортив воздух, на «три!» мы вынудили платформы сдвинуться с мертвой точки. Дальше локомотив пошел сам, сначала до тошноты медленно, но с каждым метром убыстряясь. А спустя минуту мы уже сами за ним бежали.
Тадан–тадан, маленькие колеса на рельсовых стыках.
Не думая о том, видит нас кто‑нибудь или нет, я отталкивал от себя мысль, что звук стрельбы привлекает внимание стервятников. Утешал себя тем, что с тех пор как «доги» облюбовали дрезинный трансфер, в районе железнодорожной дороги тягачевская активность заметно снизилась. Никому не хотелось попадаться воякам на глаза. И в этот миг я просто благоволил к тем разумным тягачам, кто придерживался этих правил.
Тадан–тадан…
Отогнав платформы от «места радушной встречи», как мне показалось, на метров триста, майор приказал тормозить. Слава Богу, а то я уж думал, на вокзал погоним, где «дожьи» батраки разгрузки заждались.
— Здесь. Стопорим! — крикнул Никитин, и сам будто бегемота из болота извлечь пытался.
Заставить махину затормозить было ненамного легче, но все же легче. Остановилась она, не доезжая метров пятидесяти до места, где к железке примыкала одна из основных когда‑то артерий города, под названием Привокзальная. Отсюда до вокзала километра три будет. Слышно ли там было стрельбу? Разумеется. Могут ли решить, что стрельба имела отношение к дрезине? Да запросто. Они всегда проверяют, поэтому как пить дать вышлют пару отрядов.
Не знаю, что там задумал майор, но времени у нас в обрез.
А замысел его был нехитрым. Остановив всех в недоумении, Никтин сбежал по насыпи вниз и остановился у старой трансформаторной будки — квадратного кирпичного пенала, метров пять высотой, к которому с трех направлений примыкали черные пряди электропроводов. Послышался стук старых, заиндевевших от старости дверей.
— Ну чего стоим? — злобно зашипел оттуда он. — Приглашения ждете? Быстро давайте! И берите только целые мешки.
Ясно. Значит, вот какой он, план «Б». Что ж, Бог нам в помощь, выбирать не приходится. Для первых двух ходок мы разбились по парам: я с машинистом, Пернат с Игнатьевым, майор с Дьяком, но последние делали каждый с мешком на горбу. И прежде, чем стали слышны крики от разбиравших завал на колее конвоиров второй дрезины, мы перетащили в будку не меньше двадцати мешков. Обложили напоминающего разобранного робота трансформатор по всем правилам фортификации: мешок на мешок, кирпичной кладкой. Будто готовили его к длительной, массированной осаде.
— Все, хорош! — скомандовал Никитин.
Скрежет металла, словно визг пытающейся ожить дрезины, стал последним свидетельством того, что путь свободен. Верняк, остатки пылающего авангарда сбросили с рельс.
— Куда? — шикнул майор на Игнатьева, собравшегося было двигать к улице. — Наверх! Все, все, все! Наверх. Толкаем дальше.
— Зачем, Богдан Иванович? — допустил себе вольность подчиненный. — Надо валить отсюда! Не успеем ведь.
Майор схватил его за плечо, буквально швырнул к подножию насыпи.
— Я сказал наверх! — процедил сквозь зубы и прожег Игнатьева таким шалым взглядом, что тот невольно сделал шаг назад. Затем перевел взгляд на Перната: — Катить как можно дальше. Пока они вас не увидят. Потом поджигайте, — кинул Пернату зажигалку, — и уходите. Ждите меня в «Эдельвейсе».
Заматерившись вслух, тем не менее, мы резво поднялись на колею. На меня приказы Никитина распространяться не могли, но вопреки канонам свободы, исповедуемым мною как вольным тягачом, сейчас я ощущал себя частью этой зондеркоманды. Даже невзирая на то, что основную, необходимую для получения своей доли, часть работы я выполнил.
И хоть ни к кому из них я не испытывал симпатии, все же ощущение было таким, будто напакостил‑то я вместе с одноклассниками, а на вызов директора пытаюсь зафилонить. Пацанячье это какое‑то, знаете ли, мышление, типа раз все — то все, а кто свинтился, тот ссыкучее говно. Несерьезно для нашей теперешней жизни, но прорывает местами, что я поделать могу?
Быть может из‑за такого вот неожиданного единства, мы оглянулись все как один?
Вдали тусклым желтым светом освещала себе путь вторая дрезина. Она ехала или стояла, однозначно не понять, знали мы лишь одно — нужно снова сдвинуть с места эти чертовы платформы, которые даже после облегчения продолжали весить как небольшой завод.
Подгоняемые силой света, едва брезжащего со спины, мы сдвинули его впятером, пока майор занимался тем, что в темноте можно принять за игру в песочнице. Присев, он будто бы засеивал прахом ведущие к будке следы, разглаживал места, где остались отпечатки подошв, становясь на четвереньки сдувал те белые островки, что просыпались с мешков.
Реальный диверсант, солгал, что в штабе служил. Теперь уж точно не поверю.
Стук колес теперь нас догонял со спины, а наша повозка все никак не хотела достойно разбежаться. А когда, наконец, пошла, по нам сзади открыли огонь. С такого расстояния речи о прицельном огне не могло быть, но пуля, как известно, дура. И держаться от нее желательно подальше.
— Уходим! — крикнул Дьяк, схватил машиниста за шиворот и потащил вниз с насыпи.
Пернат забросил на платформу свой рюкзак, с первой попытки поджег свисающий бикфордов шнур. Удачная сценка вырисовывается: если не себе, то никому. Проявление классической славянской щедрости. Глядишь, могут и повестись «доги» при разборе полетов.
Состав пошел дальше, ничуть не замедляясь.
Мы же с Пернатом рванули в противоположную сторону. Широко взяли, абы подумали, что разбегаемся кто куда, как тараканы с кухни. По–умному ежели, то нам и не мешало разбежаться, чтоб стуком копыт внимание не привлекать. Но я ведь не знал, что такое «Эдельвейс» и где он находится, а уйти не попрощавшись не хорошо. Надо бы узнать, как и когда свою долю забрать смогу. Поэтому за первым же поворотом я падаю на хвост Пернату и держусь за ним, пока не становится понятно, что погони за нами нет.
Взрыв был громким. Вспышка, озарившая было глухие темные стены пятиэтажек, донесла отчаянные мужичие крики. Так могут кричать те, кому взрывом отчленило руку или ногу, до кости обожгло лицо. Видать, «доги» как раз к вагону подошли, когда шнур догорел.
Значит, мы сорвались. Повезло.
Представляю себе, что должно твориться на «конфетке» после того, как там узнают о сегодняшнем «чп». Не позавидую попавшим под горячую руку Вертуну тягачам. Ох, чую, не выдержат столбы веса.
Да уж, на фоне только что произошедшего, неудачное покушение на кражу четырех мешков муки казалось просто детским лепетом.
Отбежав на пару кварталов вглубь улицы, мы остановились за углом обрамленной высоким бетонным забором автостоянки. Огляделись, убедились, что тихо все. Присели, разом стащили с лиц ненужные маски, перевели дыхание.
— На хвост не выпали, — констатировал я, выглянув из‑за угла.
— Да куда выпадут? — Пернат сплюнул, обнажил зубы. — Пусть радуются, что не всех взрывом вынесло. Я бы мог и еще подкинуть. Это у меня всегда с собой.
— Не оценят доброты, — говорю.
— Забей. Их проблемы. Курево есть?
Я пошастал за пазухой. Отлично, хозяйка не пострила сигареты вместе с бушлатом, как это частенько случалось у меня. Чиркнул спичкой. Растянули дымок, засмаковали отсыревший казахстанский табак.
— По сколько мешков на рыло будет, интересно? — озвучиваю вопрос.
— Нормально будет. Уж побольше, чем тем, кто позавчера на "Урожае" промышлял.
Я выпустил ноздрями дым, посмотрел на собеседника: знает что‑то или случайно в мишень попал? Не похоже, что б знал.
— Да ты не мандражуй, без пайки не останешься. Завтра — послезавтра заберешь свою долю, хай утихнет все это. Слышь, а ты за что старику должен? Иваныч вроде как ни с кем особо дел не ведет.
Вроде сидим, курим, можно и поболтать — почему бы и нет? Можно и поделиться напастями, пожалеться на обнаглевших в корень «догов», на Призрака, сдирающего три шкуры за скупую фразу, на ссучившихся тягачей, подавшихся на службу к Вертуну. Да много о чем, зацепи лишь. Можно и пошире душу разлить, будь на дворе год хоть бы две тысячи десятый.
Но все это кануло в Лету. Плескать языком ныне — что веревку себе плести. Рано или поздно получится петля. О чем бы ты не заводил речь с посторонним человеком, все это может сыграть против тебя. Любая поведанная тобой информация, даже самая безобидная, в итоге способна обернуться катастрофой. Меня ведь могут искать "доги", верно? И они, конечно же, будут знать, что меня вел Гремучий. Гремучий, которого загрызли собаки. Явно, не дворняги. А я отрабатываю повинность именно за случайно убитого алабая. Нужно ли быть Пернату семи пядей во лбу, чтоб замиксовать все догадки в один коктейль? Да это все равно, что выдать ему как на духу — да, я тот, кто вчера покушался на "Урожай".
Хрена.
Между тем, Пернат ждал ответа. Зыркнул на меня, типа, чего это я? Он же чисто для поддержания диалога. Никакого вмешательства в личную жизнь. Может, и так.
— Сам понимаешь: долгами выхваляться особо не в жилу, — отвечаю. — Каждый кому‑то за что‑то должен, хватило б только дожить, чтоб оплатить счета.
— М–м, — портянул он, — ясно. Тоже правильно.
Я вспомнил о той вещице, что утяжеляла мой воротник. О ключе, что я должен передать Руно. Любопытство берет верх. Жека ведь был военным. Так, быть может, Пернат прояснит картину.
— Случаем не знаешь, что этим можно открыть? — спрашиваю, вытащив ключ из‑за пазухи.
Завидев его, Пернат сморщился, стремясь отыскать рациональное зерно в блеснувшем латунью предмете.
— Что за?
— Да хер его знает. Нашел у одного "клиента" на кармане, мыслю вот: от чего он? Не похоже, чтоб от квартирного замка.
Пернат задумался, засмотрелся в темный асфальт. Вспоминал чего. Даже курить перестал, треть сигареты истлела даром. Он покрутил ключом меж указательным и большим пальцами, блеснул на меня каким‑то совершенно иным взглядом. Осторожно, Салман, — в ответ натянулась внутри меня струна, — осторожно.
— И нах он тебе нужен?
— Говорю же, подмел у мертвячка одного, — продолжаю включать дурака я. — Так и болтается на кармане. Вдруг открывает че важное?
— Рожок пятерки даю. Мах на мах.
— А что, узнал от чего отмычка? — Внутренне я весь подобрался, будто эстафету готовился принять.
Хитро осклабился Пернат, кинул в меня вороватый взгляд, вставил сигарету в зубы.
— Да есть пару догадок. Но ты ведь понимаешь, сказать я тебе этого не могу. Сам рискую: тридцатник свинца на дороге не валяется.
Дешевишь, Пернат, по интонации чую. Кабы не знал от чего он, не стал бы предлагать сразу рожок. За безделуху вроде ключа и пяти патронов жалко. Значит, что‑то слышал, что‑то знаешь. И уцепился ты в него так, будто от банковского хранилища он, где еще золото осталось.
— Не прибедняйся, — отвечаю, чувствуя, как скрипят внутри натянутые до предела нервные тросы. — Где рожок, там и больше. На двух сговоримся.
А сам‑то думаю: ну и к чему ты это, Салман? Неужто и вправду торговаться начнешь? А как же Жека, который повис на фонаре за этот ключ и твою никчемную жизнь? Да и… удовлетворишься ли этими двумя рожками? Если ключ настолько заинтересовал Перната, то, может, в нем таки есть своя ценность? Может, его таки стоит передать этому Руно? Ради Жеки, который не оказался падалью и не сдал тебя парням с «конфетки»?
И прежде, чем Пернат открыл рот, я сказал:
— А вообще, не. Не продается, — и протянул раскрытую ладонь штабисту. — Давай.
— Послушай, Салман, — он наклонился ко мне, уставился глаза в глаза. В его зрачках брызгали задорные искры. Ну, понятно, вторую передачу включить собирается. Предположу даже, разоткровенничается, какую‑нибудь мульку под видом чистейшей «правды» толкнет. — К чему этот балет? Один хрен, ты не знаешь, от чего он. Таскаешь за собой, карманы обрываешь. А если я тебе скажу, что «доги» за этот кусок латуни нам очка лизнут? Поверишь? Отдадут любую часть арсенала, лишь бы этот ключ у них оказался. Любой. Провернем, будем в пятерке купаться, Салман. А? Ты и я, выкуп разобьем пополам. Детям твоим хватит по воронам из «калаша» стрелять. Ну! Веришь?
Интересная история. Даже не знаю, как реагировать и с какого места переспрашивать. Если верить Пернату, для «догов» этот ключ — золото? Что из сказанного может быть хоть издали похоже на правду?
А вообще, о чем это я? Где твоя левая рука, а, Пернат? Правую‑то ты, с окурком меж пальцами, положил на дробаш свой, это я вижу. А левая?..
Повалился я на землю буквально в тот миг, когда тусклое лезвие армейского ножа выкресало искры от удара о бетонный забор. В лунном свете мелькнуло лицо Перната — парня, которого бы я в последнюю подозревал в стремлении от меня избавиться. Оно было таким, будто кто‑то сгреб кожу ему на затылке в кулак. Лоб вытянулся вверх, глаза — во всю ширь, губы растянулись, став словно расстегнутая одежная молния.
Отталкиваясь ногами от земли и извиваясь на спине, как удав, я отполз назад. Перевернулся, чтобы подняться на ноги, но Пернат черной тенью настиг меня справа. Выстрелил берцем мне под ребра, схватил за шиворот и той же ногой выбил у меня из рук «абакан».
— Ну что? А, Фома неверящий?
Достойно приняв подачу, я было рванул к своему АН-94, отлетевшему всего‑то на каких полметра, но Пернат не выпустил меня. Сгребши воротник моего бушлата в кулак, держа как льва за гриву, он рванул меня обратно. Предвкушая силу тысячи килоджоулей, я только и успел, что прикрыть руками лицо. Благодаря этому очередной удар пришелся между головой и плечом. Тем не менее, изображение перед глазами встряхнулось, казалось, перевернулось с ног на голову. Ушибленное место обожгло, шнуровка до крови разодрала на шее кожу. Хотя… Спасибо, не из помповика угостил. А ведь мог.
Наиграться хочет?
Не устояв, я повалился спиной на тротуар, рухнул на опрокинутую бетонную урну, в темноте кажущейся отвалившимся от ракеты соплом. Интуитивно выбросил руку в сторону, надеясь нащупать там «абакан». Но даром — под ладонь попали лишь мелкие камешки и намытая в своеобразные кряжи дождевыми потоками пыль.
— Встал, — высясь надо мной замковой горой и направив мне в глаз ствол шотгана, велел Пернат. — Руки за бошней своей лысой сложил.
Я встал, больно кашляя и, размяв пальцами шею, поднял руки.
Картина была для меня не новой, тут больше я оказался лохом, чем Пернат — жадной, алчной сволочью или кем там еще. Отвык я, что ли? Попервах, учась выживать на улицах произвола, нечто подобное происходило ведь с каждым вторым моим напарником. Или со мной. Знакомый приступ, он называется так, как могла бы называться какая‑нибудь рекламная замануха для мобильного оператора: «С его долей — в два раза больше». И это был как раз тот окаянный приступ, которому легче поддаться, чем потом допустить осложнение и присно раздувать ноздри от давления на грудь тяжелющей жабы.
Я не округлял глаза, выражая крайнюю степень недопонятости, и не восклицал «За что, Пернат? Мы же с тобой плечо в плечо сражались!» Для меня его, крысы завистливой, мотивы, под каким бы углом он их не выгнул, ясны как глаза младенца. Если ключ бабла стоит, то кайфоломит его наличие рыла, которое унесет другую долю! Ну кайфоломит! Чего ж тут неясно? Проще ведь избавиться, чем делиться — кодекса‑то уголовного нет, чтоб отвечать потом. И не судите по внешнему виду, дурня все это. Несмотря на весь цивилизованный облик Перната, а, повторюсь, он был последним кого б я стал подозревать в злобном жабодавстве, вскроет он меня с видом каким он обычно салями на стол режет. Видал как он дострел совершал?
Но кое‑что мне действительно было интересно.
— Спросить можно?
— А валяй, — Пернат–совсем–не–похожий–на–Перната сплюнул на сторону.
— Как делать будешь, с ключом‑то? — спрашиваю спокойно. — Есть свояки среди «догов»? Или сам подсобляешь им?
— Это пусть тебя не е*ет, ладно? У меня везде есть свояки.
— Ну а Никитин? Что ты ему скажешь, за что грохнул‑то меня?
Пернат иронично засмеялся в нос.
— Никитин… — словно бы последнюю фразу из анекдота, повторил он. — Да хуле твой Никитин? — посерьезнел. — Пусть другими командует, только уже на том берегу, где эти… как их… незабудки цветут. Понял? Мне он теперь по болту. Хватит. Пять лет за ним как за утята, туда Игнат, сюда Пернат! Сходи проверь, сходи на стрелу, сходи подрежь говнюка. Зае*ал он уже, понимаешь?
— Значит, вы…
— Ага, отбегался майор, — кивнул Пернат. — Жаль, не вижу как он кровью харкает. Не мне козырь выпал. Зато увижу как ты, тягачок. Понимаешь сам, не могу тебя отпустить, вдруг донос на меня кинешь в прокуратуру? — и засмеялся, будто сказал что‑то действительно смешное. — Ты же из тех, что могут кинуть, верно? — посерьезнев снова, он ткнул ствол мне в кадык и заговорил вкрадчиво, хитро, словно зная о чем‑то наверняка: — Верно? Мусорским мальчиком был, а? Постукивал участковому, бывало, а? После драки на дискаре с малявой на другой день бежал? С чем они тебя поймали, с травой на кармане? Понтанули типа, что уголовку не заведут, чтоб ты у них мальчиком на побегушках подрабатывал? И скольких ты слил, Салман? Как объяснялся потом?
Я не ответил. Мне было все равно кем это чмо меня считает. У него было преимущество — ствол. При таком неравенстве аргументов, как бы я не отрицал, он в итоге все равно окажется прав. Потому что у него больше прав. Больше примерно на три штуки, закупоренные в черные гильзы двенадцатого калибра. К тому же я хорошо понимал, что за игру он повел. Ему хочется видеть меня разозленным, с пеной у рта, обезумевшими глазами, доказывающего, что черное это не белое? Не выйдет. Я по себе знаю, что утихомиривать, выстрелом в упор эффектнее буйного, чем тихого. Так естественней, и на душе тогда гладче.
Разница только в том, что я не собирался принимать этот бой.
Я собирался навязать ему свой.
Не зря ведь держу руки ладонями у ушей. И это ведь моя лотерея, что упер он ствол мне в кадык, а не грудь, где площадь поражения больше. Спасибо твоей самонадеянности, Пернат.
Резким рывком сместившись с линии поражения влево, я одновременно подбиваю ствол помповика. Выстрел обжигает лицо, будто я заглянул в доменную печь, искры прыснули по носу, ком дроби швыхнул всего в нескольких сантиметрах.
Фуф, — кто‑то в моей голове.
А все же удалось, — не могу не тешиться я, видя растерянность в глазах Перната.
Приняв переход хода, я с характерным «хых!» ударяю прямым с ноги в грудь — он очень удобно продолжал стоять для этого. Удар его неожиданно прочно выводит из равновесия. Но если он и стал похож на человека, который пытался устоять в мощный ураган, то дробаш он хрен из руки выпустил. Уклонившись от его контратаки, я обеими руками схватил его за воротник, отработал любимый отсыл лбом «на Одессу» и коленом врезал по ребрам.
Он был сильнее меня, и я это ощущал. Как и понимал, что везет мне так только потому, что я застал его врасплох. Но это мгновенье не будет длиться вечно.
Свободной рукой Пернат направил в меня оперкот, его кулак скользнул снизу вверх у меня по левой скуле. Одновременно ногой он попытался проломить мой коленный сустав. Мне пришлось отскочить, поймать ружье за ствол и нижней частью ладони ударить Перната в основание носа. На пару мгновений Пернат остался открытый, как памятник вождя для страдающих диареей голубей. Тогда я пробил ему лоу–кик, и он, хрипя от злости, завалился на колени, выпустив из рук оружие. И уже когда я уже было начал считать, что судьба все еще балует меня и хоть изредка, но дарит такие смычные моменты, он вдруг прыгнул на меня. Мне даже показалось, что он специально позволил ударить себя по ноге, чтобы удовлетворить мое чувство превосходительства. Он рванул ко мне как вратарь, на которого молится вся держава в решающем матче.
Драгоценное время я потерял на насмешку. Это все, что ты можешь? — хотелось спросить, прежде, чем убить его из его же оружия. Но… вспомнилось кое что.
«Где твоя левая рука, а Пернат?»
Поздно, Салман. Поздно.
Лезвие запуталось в плотной бушлатной ткани и это в некоторой степени спасло меня. На пару сантиметров, я бы сказал, спасло. И все же я в полной мере испытал резкий холод прикосновения к телу смертоносной стали. Ощутил, как острие углубилось под кожу, в область печени. Кольнуло как‑то так даже и не то, чтобы сильно. Досадно — вот отлично характеризующее то ощущение. Досадно кольнуло. Не столь больно, как осознанно глупо.
Это ж надо, после всего попался, как лошок.
Оружие вновь оказалось в его руке. Два. Лунный свет хорошо освещал окровавленное лезвие армейского штык–ножа. Странно, удар в печень (или примерно), а дает на ноги.
Я отшагнул назад, споткнулся, сперся на забор автостоянки.
— На что ставил? — Пернат сплюнул в мою сторону, направил ствол обратно, теперь уже в грудь и с расстояния. Почти нет шансов. — На черное?
Голова становится тяжелой, все труднее держать веки открытыми, упоры в коленных суставах стали мягкими, как из ткани. Я рухнул на колени. Позорно. Ненавижу так стоять. Если только не в церкви.
— Передавай от меня привет Никитину, — его голос начал теряться, будто я уезжал. Может, на «Икарусе» с надписью «Эвакуация»? Мечтатель херов. — Скажи, что там, где его зароют, я буду каждый день ссать чтобы побыстрее заросло…
— Передам, — у меня не было сил даже, чтобы кивнуть.
Что ж за нах такой, а? Ладно бы в сердце, а то — куда? Почему так быстро? В кино же показывают, раненых как‑то до госпиталей дотягивают без рук и ног, а у меня‑то царапина всего. Всего‑то…
— Не понял… — голос у Перната был действительно удивленным? Может, у меня крылья пробивались со спины? Может, я ангел? Который не спас ни одной души? Может, я падший ангел?..
— А вы тут откуда? — его голос стал похож на визг. Нет, похоже, я не ангел. — И что он?.. Дьяк… Какого черта? Ты чо?!
Выстрел был. Это я помню точно. Последнее, что помню, прежде чем ночь наполнилась необычайной теплотой и тишиной.
Выстрел. А вот в меня или кого‑то другого — это уж увольте, я так и не понял.

Глава 7. Руно 

26 октября 2016 г. 00.20 
3 года 4 месяца после эвакуации 
Помню, что тащили. На горбу. Помню, как долбило в висках, и каким глухим болезненным эхом отдавался каждый стук сердца. Обрывками помню — в промежутках между отключениями, когда боль, расходящаяся по всему телу огненным приливом не вырубала меня как скачок напряжения вырубает в счетчике пробки. Помню, что удивлялся: кто добрый такой? Никитин? Да кто ж, если не он. Или кто из парней? Помню, что было жарко — неимоверно. Лихорадило, будто «африканца» подхватил. Кто‑то ходил рядом, шаркал подошвами. Затем помню желтый свет фонаря, направленный мне в живот, и тарахтенье дизелька за головой. Помню боль от ковырянья в животе. Помню сосредоточенное лицо Валерьича, фармацевта, хирурга. Помню, как в его руке бренчит натянутая нить.
Потом — тишина и темень. Короткая и в одночасье едва ли не в полжизни длиной.
Очнулся. Мысль первая: похоронили, суки! Живьем закопали.
Махнул ладонью перед собой, будто испарину с окна стер. Ничего, темень и пустота. Тишина, как и во сне. Сердце, камнем упавшее в колодец, встало на место. Застучало резво, будто барабанным боем.
Нет, не похоронили.
Просто бросили. Как безнадежного. Подыхать.
Холодно, — канула в темноту вторая мысль. По наитию рука проделала еще один взмах. Затем еще. Наклонись ко мне в эту минуту сама Смерть, я бы так поймал ее за глотку, тоньше Витаса бы спела. Но под руку не попало ничего, кроме пустоты.
Нужно встать.
Чччччерт! Молния влетела мне в бочину как пуля со смещенным центром — пронзила брюхо и вышла через височную часть. Как же это больно! Приложив ладонь к туго перевязанному торсу, скорчившись от боли и издавая при этом тошный скрип, я уложился обратно. Хорошо хоть боль оказалась дрессированной, утихла едва я вновь принял горизонтальное положение. Убралась в свою обитель, но слишком четко обозначила — вернется по первому же зову.
— Что, браток, эт самое, отошел? — спросил кто‑то тихим голосом. — Ты бы повалялся еще, штопали же только недавно. И это… Уж прости, должен буду, все сигареты твои извел.
Отняв голову от подушки и повернувшись на голос, я углядел размытый силуэт сидящего на кровати мужика. Разумеется, наличие живого человека в темно–сером пятне можно было предположить только благодаря прозвучавшему оттуда голосу, иначе оно просто походило бы на подтек ржавчины по стене. Все же я не исключал, что и этот контур и его голос — всего лишь глюк или часть сна, которая почему‑то продолжала вполне автономное существование. Ну как, например, шапка царя в «Иване Васильевиче» после того как оказалось, что Шурик в отрубях все кино пролежал.
Что до меня, то я не мертв, не погребен заживо, залатан, и не одинок, что уже само по себе неплохо. Как для необходимого минимума в начале следующей главы моей жизни.
— Доктор придет утром, — сказал человек. — Он каждое утро обход делает. По всей Виннице, никого навестить не забывает. Его могут разве что не дождаться, тут уж как повезет. Дома Валерьич теперь только траву от простуды выдать может. Пациентов держать опасно. «Дожье», эт самое, шнарит, ежедневно наглядывает. Ты‑то сам вообще как, жить будешь?
Голос, намекающий на примерно сорокалетний возраст, владел чудодейственным эффектом. По крайней мере, мою сердечную амплитуду ему удалось выровнять лучше всякого кардиотоника. Я слушал бы его, даже если б он партию «Онегина» сейчас бы исполнять начал.
Ты только пой, Вася, пой, — так и хотелось сказать.
— Еще не знаю, — ответил я, и мой голос напомнил голос дряблого старика, извиняющегося за то, что пернул в троллейбусе.
— Значит, будешь, — утверждающе сказал человек. — Тебя зовут Салман, верно? — Я почему‑то предположил, что он закончит свое предположение словами: «тот самый Салман, что поднял на уши всю «дожью» рать партизанской тру–диверсией на Малых Хуторах». Но он этого не сказал. Вместо этого все тем же тихим голосом объяснил: — Я слышал, док так тебя кликал. И еще один, тот, что приходил. Кажись, Призраком, эт самое, его зовут. Матерый он, говорят. Хорошо, видать, его знаешь?
— Где моя одежда? Ствол?
На самом деле это меня волновало теперь уже не особо, ибо главное, что не зарыли. Ну а мысль о заточении в «дожьей» темнице — не так уж и безрассудна, если подумать, — мне тогда в голову не пришла. Гораздо более важным казалось другое — смогу ли я двигаться? И поэтому, вопреки предупреждающим маякам здравого смысла, я все же совершил этот дерзкий поступок. Медленно, не переставая ассоциировать себя с доходящим участником первой мировой, спустил босые ноги на пол, ощутил ступнями его холод.
Живущий в неглубокой (всего‑то сантиметров шесть) пещере зверь приблизился к выходному проему. Но наружу не показался. Обозначил свое присутствие короткой вспышкой, обжегшей все внутренности. Отреагировал я на нее сжиманием челюстей и сощуриванием глаз.
Обошлось. Первый барьер, можно сказать, взял.
— Ну ты и упертый. Швы, эт самое, разойдутся — док по новой латать же не будет! Не любит он, когда его предписания под хер кидают.
— Не разойдутся, — заверил его я. — Чего тут темно, как в заднице? И что за, м–мать, дыра?
— Да, эт самое, полтретьего ночи на дворе. Хотел, чтоб звезды было видно? В сауне мы, на Покрышкина. Осилишь встать, дверь направо. Шагов пять будет. Хотя твоих десять, наверное.
Чтобы подняться, пришлось напрячься существенней. И, несмотря на собачий холод в каменной (воображение нарисовало именно каменные стены) комнате отдыха, от усердий меня прошиб липкий пот. Зверь не только показал клыкастую морду, сомкнул, сволочь, челюсти. Хапнул в этот раз за бочок, мало не показалось. Но мое желание обречь себя всецело, вытянуться и осмотреться, как улитка, которой во что бы то ни стало нужно повидать свою ракушку, я потащился к двери.
Нашел сразу. Толкнул. Воздух, куда более холоднее пола, что обжигал мне ноги, хлестнул по лицу. Противно на дворе. Почти как всегда под конец октября, будто я об этом когда‑нибудь забывал. Но на небе мерцают звезды, на поросшем травой патио перевернутый деревянный столик и пара стульев, на боковом дворе приподнятая на одну сторону легковушка. Бензин сливали, знакомый почерк.
Обстановка прояснилась, дышать стало легче. Я осознал свое присутствие в реальном мире. И пусть за спиной меня ждал полный мрак с едва лишь немного выделяющимся контуром сидящего человека, я знал, что снаружи все же привычный мне мир, а не царство вечной глухой ночи.
Возвратившись к своему ложу, которое от входа виднелось как размытая, продолговатая клякса, я осторожно присел на край. В голове как обычно. Первые по важности задачи сменяются вторыми, третьими и так далее по нисходящей. Вот, только убедился, что смогу ходить — что у нас тут теперь по важности ничуть не менее чем возможность видеть, — и мозг переключился на прием новой волны. Волны под названием «Да как же тебя угораздило, Салман?» Мысли–вопросы, мысли–догадки, мысли–кое–какие–соображения и мысли–осознавания огромными черными грузовиками и мелкими, наглыми легковушками заполонили главную автостраду, ведущую к моему думательному Центру. Я выстроил у них на пути блокпост с большим мерцающим табло «Не сейчас!», но понимал, что надолго этого сооружения не хватит. Нужно отвлекаться на что‑то другое, попридержать этот поток как можно на дольше.
— Сколько я здесь?
— Да вчера, эт самое, под утро притащили. Ты в беспамятке был, а потом док еще и наркоза не пожалел. А притащил тебя такой же доходяга как ты. Валерьич над ним тоже корпел. Я ему говорил: зря, эт самое, стараешься, док. Трупы ведь шить, что китайскую игрушку ремонтировать. Один хрен выбросишь. Помотали ему кишки покруче, чем тебе. А тот все равно, значит — Призрак просил. Мужик околел, эт самое, как раз вечером вот.
«Никитин?$1 — подумав о кинутом майоре, хотел было спросить я. Но вовремя остановился — док же, стало быть, не назвал его, и Призрак не спалил. Значит, и обозначалово это ни к чему, мало ли что за пассажир этот мой собеседник.
— Пушка моя где?
— Да ты не мандражуй, не кинули тебя. На тумбочке все, и одежда, и автомат с патронами. Никто на твое зарится не будет. Протяни назад руку, нащупаешь.
Нащупал. Отсоеденил рожок, нащупал оболочку патрона, выщелкнул пару штук на ладонь. Вообще уж теперь легко стало, словно подозрение на рак опроверглось. Зарядил обратно, поставил ствол у кровати.
— Сам‑то давно тут?
— Да уж месяца два, может, больше.
— Болеешь или преткнуться некуда?
— Иронизируешь? — вроде как обидевшись. — После тебя, думаешь, кто дерьмо выносил? Санитаром я у дока. Да и идти мне больше некуда. Натоптался, хватит.
Чувствуя, как слабеет блокпост внутри башки, я понял, что завести разговор нужно о чем‑нибудь, только бы занять мозг в другом направлении.
— И где бывал?
— Та «где–где»? Где все, кто хотел жить в нормальных условиях. На границу, эт самое, ходил. Да и за ней, пожалуй, тоже счастье искал.
— А чего, под колючкой прополз? — спрашиваю. — Или русские, может, таможню открыли?
Пару секунд в комнате было совершенно тихо.
— Да кто ж ее откроет‑то?
— В смысле? Как кто? Те, кто поля вдоль границы минами засеяли. Или и мины уже убрали?
— Так ты что, эт самое, не в курсе, что ли?
Разумеется, видеть его я не мог, но чувствовал: смотрит он на меня как на партизана из землянки, интересующегося нет ли в селе немцев. Году эдак в восьмидесятом.
— Русские сдвинули карантинный рубеж почти до Москвы. Неужто не слыхивал? Пару ближайших областей в этот, как его… конгломерат отделили, особый режим ввели. Все как у нас: чрезвычайное положение, облавы, комендатское время, конвойный медосмотр, эт самое, патрули — хер из дома выйдешь. Только солдатня вся на месте, никто по домам не побег. Полноценный, эт самое, военный режим. В кулаке гражданских держат, по нам видят, чем халатность обернуться может. А только хрен это помогает. Ни режим, ни маски, ни живая «изгородь» на кордоне конгломерата. И там выкос пошел. Миллиона, эт самое, два инфицированных за периметр депортировали. Даже тех, кто просто носом шмыгал. Давно уже. Еще в прошлом году там весь этот шухер начался. В Ростове я, эт самое, лично был — то же, что у нас в Виннице. Только оружия у людей на руках больше осталось, мочат друг друга не считая патроны. Вот так‑то. А ты говоришь, поля.
Мне не приходилось заботиться о своем блокпосте. На дороге перед ним возникла пропасть, в которую одним махом скатились все мысли–грузовики вперемежку с мыслями–легковушками и мыслями–рикшами. На фоне услышанного, собственные проблемы временно сместились на добрую сотню пунктов вниз.
— Ну, помнишь, эт самое, поначалу самолеты еще даже летали? — расширяя границы моего невежества, продолжил человек. — Гуманитарку добрые соседи сбрасывали. Винницу, правда, почему‑то тогда обошло дело. Решили, видать, что только в миллионниках люди остались. А сейчас же тихо в небе. Не замечал? И знаешь почему? Потому что везде та же беда; Польшу, Германию, Чехию — в один котел с нами бросили. И эвакуации никакой не было. Никаких автобусов, как у нас тут. Так что… хана всему, Салман. Эпидемию остановить невозможно. Я вот читал русскую газету — пишут то же самое, что у нас три года назад. Веришь, эт самое, за три года совсем ничего не поменялось. Вакцин не хватает, да и те, что есть, помогают лишь на начальной стадии. Кто профукал симптомы или не успел завакцинироваться — сами, мол, лучше валите из города, не ждите пока вас выбросят санитары. На самосознание давят, типа уйди, не распространяй заразу. Можно подумать, мы не знаем, что и на начальной стадии та вакцина как дохлому припарка. Нам ведь тоже такую дезу пришить пробовали. У меня родственничек дорогой, зятем называется, двух детей бросившим, два бутыля пробил мочи этой, эт самое, вакцины. Вогнал сразу, когда еще даже лихорадка у него не начиналась. И хрен угадал! Зарыли его со всеми остальными. А там на такую байку еще ведутся. В Ростове за ампулу по–прежнему семьи вырезают. Знаешь, Салман, ведь все думали, что ад — это где‑то там, в другой плоскости, а он вот, под ногами у тебя, эт самое… Под ногами…
Мой невидимый собеседник умолк, дав мне возможность в полной мере погрузиться в эту информационную пучину. До утра я так и не заснул, и тишины не нарушил. Пробка перед блокпостом не возобновилась, голова была забита другим.
Африканская зараза… Как‑то в последние годы уже о ней и не думалось. Дальше вытянутой руки и смотреть смысла не было, тут бы себя из виду не потерять. Не говоря уже о том, чтобы из‑за бугра сводки собирать. А оно вот как, значит, мир выкрутило. Нет, ну, в принципе, не такая уж и ошарашивающя сия новость, дураку ведь было понятно, что с тех пор, как весной тринадцатого в Крыму объявили карантин, «африканец» мог свободно шествовать куда угодно: в Россию, Европу. Это уже потом, когда спецы из центра по контролю за лихорадками или как там эта их богадельня называлась, вылетели из Киева с округленными глазами и озабоченно открытыми ртами, начались приниматься превентивные меры. А до того — куда хочу, туда и лечу. Тропический Эбола, которому природой назначалось жить во влажных тропиках, мутировал и приспособился к нашему холодному климату.
В переполненных трамваях и маршрутках, в просторных залах здания горсовета и пахнущих парафином церквях, под потолками шумных вокзалов и промеж деревьев в тихих городских скверах, застыв между рядами супермаркетов и осевши на посуде в ресторанах, порхая над креслами в кинотеатрах и разворачиваясь вместе с бутербродами в школе…
Он был везде.
Головокружение, задышка, резь в горле, повышенная температура, тошнота… Вы неплохой, должно быть, человек, вам просто не повезло. Мы вам сочувствуем, но вы подхватили новую, совсем неизученную форму мутации африканского вируса. У него длинный инкубационный период, который невозможно остановить. Вы заболели на прошлой неделе, а, может, и на позапрошлой. Но скорее всего, недельки три назад. И все это время вы совсем не чувствовали признаков проклятой лихорадки. Вспомните, с кем вы общались на протяжении этого периода. С мамой, папой, сестрой, бабушкой, новорожденной племянницей. С кем еще? Соседом по площадке, коллегами, кондуктором, симпатичной кассиршей в «макдональдсе». Не зная этого, вы подписали их на смерть. Когда вы умрете, ими будет трясти как одеждой парашютиста в прыжке. Они будут кашлять кровью. Сгустками крови. Кусочками легких. Они будут просить легкой смерти, но обретут ее далеко не все. Они будут выпадать из окон своих квартир как переспелые груши. Шмякаться от асфальт или ступени подъезда и еще продолжать трястись какое‑то время.
Лихорадка ведь продолжается дольше смерти…
Валерьич мотал головой все время, что меня осматривал. Недовольный, он таким был всегда. Разве что до того, как семью потерять, вроде бы, говорят, улыбаться умел. Впрочем, зная его уже таким, представляется это с трудом.
— В рубашке родился ты, Салман. Нож меж органами прошел, в «воротнике» запутался, в брыжейке твоей, и толстую кишку слегка попортил. Крови разве немного потерял, но это чепуха по сравнению с тем, если б тебе печень задели или селезенку. Вряд ли я тебе чем помог. Ну а пока жить будешь.
— Запутался? — недоверчиво повторяю я. — А чего ж меня так скопытило быстро?
Док посмотрел на меня, громко выпустил ноздрями воздух, опустил голову. Так обычно ведут себя, когда приходится вскрывать порочную тайну перед тем, чьи бы нервы стоило поберечь. Навроде, как сказать беременной малолетке, что ее парень встал на лыжи.
— Спецназовцы часто подобное практикуют. Достаточно только порез сделать, не обязательно убивать. Штык, которым тебя пырнули, в тетродотоксине вымочен был. О рыбке фугу слыхал?
— Типа карась в японской кухне? — говорю, шмыгнув носом.
— Да, только если б яд был из желчного пузыря этого «карася», мне бы некого было зашивать. То, что использовал армеец — просто кислый борщ по сравнению с нейропаралитом фугу, кустарные выжимки из анальгетиков. Потому и эффект таким был.
— Штабисты… — вдумчиво произнес я, вспоминая на каком именно этапе я понял, что это не обычные канцелярские жопоседы.
— Да какие там, к черту, штабисты?! — искоса стрельнул в меня раздраженным взглядом док. — Все четверо на войне были, в штаб по инвалидности уже попали. Контуженные они, кто больше, кто меньше.
— Кто меня притащил? — подумав, что раз мы уже не стесняемся «путешественника», спросил напрямую я.
— Дьяк, царствие ему небесное. Майору Игнатьев в хребет стрельнул, а с Дьяком драка завязалась. В ней он ножом и получил. Гораздо менее фартово, чем ты. Но тебя донес. Майор жить будет, а вот когда поднимется, и поднимется ли вообще — неизвестно. Да то уже не твоя забота. Ты, как в той песне, ковыляй потихонечку, на перевязки сюда приходи, примерно в это же время. Через день, чтоб сепсиса не было. Ну а о том, чтобы не бегать и тяжелее лука в руках ничего не держать, думаю, объяснять не надо.
— Должен что?
— Потом, — Валерьич поставил себе на колени кожаную вализку, эргономично оборудованную под набор хирурга, аккуратно сложил в нее медикаменты, бинты. — Я скажу тебе, когда сможешь быть полезен.
То ли Валерьич забывал, то ли специально так говорил, но намерение это я слышал уже раз десять. Или, может, по мелочевке не снимает — сразу весь банк стребует; то ль не знает, послать меня по что — на него ведь шуршат некоторые тягачики, которые смыслят в этих делах, медицинских, искать знают что и где. А меня так, на черновую работу разве припахать можно.
Впрочем, нет, так нет. Напрашиваться не буду.
— Поешь вон сядь, — кивнул док на «путешественника». — Отощал совсем.
Мужичок средних лет, низкий, щуплый, с заросшими щеками и черным клоком волос, придающие ему восточного акцента, сидел на разложенном кресле и уплетал принесенный Валерьичем завтрак. Увидев, что я на него смотрю, он перестал жевать и взмахом вилки предложил составить ему компанию.
— Да не, спасибо, — отвечаю. — Ноги волка еще прокормят.
От жрачки я б не отказался, конечно, но не хотелось на голову вылазить. Доку чего, с неба каша вареная падает? Надо ж хоть какую‑то совесть иметь.
Не без скрипа в боку закидываю за спину ствол, одеваю бушлат. Нащупываю нож — на месте. Поблагодарив и попрощавшись, выхожу из полумрака предбанника.
Холодно. Светает, но где‑то там, далеко. У нас тут только чуть светлее, чем ночью. День, по ходу, обещает быть холодным.
Я остановился.
Человек стоял ко мне спиной, в полупрофиль. В черных джинсах, черной кожаной куртке с выправленным воротником а–ля времена популяризации «Кино» и «Наутилуса». Расхаживать в таком нетипичном (читай: непрактичном) прикиде мог только один человек. Да, тот, кто, должно быть, едва не помер от сердечного приступа во время моей икотки. Я ведь его вспоминал, и, черт дери, не раз!
Спершись локтями на крышу покрытой толстым слоем пыли легковушки, Призрак стоял ко мне в полупрофиль. Сосредоточенно всматривался в зереющее на востоке небо, курил и выглядел озадаченным куда более масштабными проблемами, чем разбирательство с попавшим на нож тягачом.
— Говоришь, тщательней надо подходить к отбору нахлебников?
Я встал подле него, по наитию пробил себя по нагрудным карманам (знал же, что сигарет там нет), шмыгнул носом.
— Эксцесс, Салман, — объяснил, будто речь шла об отсыревшем патроне. — Иногда такое случается. Извини, — он выдавил совсем уж несвойственную ему эмоциональную отрыжку. — Не определилась гниль по наруже.
— Не определилась, говоришь? А ты хоть пробовал ее определить‑то, а?
Я сгреб на плече его куртку в охапок, рванул на себя, повернул Призрака к себе лицом. Как и предполагал — на невозмутимом, бесстрастном лице не проскользнула и складочка возмущения или непонимания. Будто в расписании, с которым он тщательно ознакомился, все уже было предопределено: в семь тридцать одну Салман перестанет себя сдерживать.
— Или с умыслом толкнул меня в медвежью яму — кто выйдет, тот и чемпион? А? Только не катай мне тут по мозгам, типа не знал, то–се. Целку не корчь. Ты же дел с непроверенными не ведешь. Хочешь сказать, лоханулся? Не знал, может, что краем е*анутые они после контузии?
— Не дури, Глеб, — выпустив в сторону дым, сказал он. — Хотел бы я твой смерти — давно б отпели. Я ж не такой. Как у «Дельфина$1 — я люблю людей. Так что… остынь и не наваливайся на меня. Опасно для твоей и без того изрядно попорченной жизни.
— Угрожаешь? — я только сильнее скрутил ему воротник. — А я ведь могу и забыть о твоей неприкосновенности. Не думаешь об этом?
Нож привычно появился у меня в руке, лезвие коснулось шеи Призрака.
Ат, блин! Реально непробиваемый чертила. Вздохнул только, будто снова нарвался в ЖЭКе на объявление о невыдачном дне для справок. Нож у шеи, ох, как муха села, сейчас прогоним.
— Не хочу показаться хвастуном, но… — он поднял согнутую в локте руку. Как прилежный ученик, уверенный в зазубренных формулах. — Ты не сможешь, Салман. Не успеешь забыть о моей неприкосновенности. Смотри.
Я взглянул на руку, в которой он держал подожженную сигарету. Сигареты там не было, ее снес почти беззвучный и совсем неощутимый поток ветра, словно сплюнул кто.
— Видишь, Окуляр никогда не промахивается.
Окуляр… Окуляр, Окуляр… Хрена мать! Да это ж снайпер из той кучки еще одних контуженных, что засели на Пятничанах. Наслышан–наслышан. Своего рода такая же легендарная личность как сам Призрак. Ходили слухи, будто на международных соревнованиях снайперских пар подразделений специального назначения, Окуляр так отжег, что его закадрили какие‑то забугорные спецслужбы. По крайней мере, такие слухи ходили. Пропадал Окуляр года два, затем вернулся родственников наведать, а отсюда уже не выпустили — карантин. Так и остался, на нашу же голову.
— Да не ищи ты его, — сказал Призрак, видя как я шастаю очами по крышам высоток. — Это не снайпер, если ты его видишь. Верно, Салман? Убери нож, спишу эту выходку на рецидив твоей интоксикации. — Выдохнул. — Ну ладно, если хочешь, будем считать, тебе удалось меня застремать.
Я отпустил его, убрал нож. С Окуляром шутить, конечно, глупость, но ведь и не собирался же я в реале калечить Призрака. Думается, он и вправду просчитался. Но о том, что хватился за нож, я не жалел. Пусть знает, что мы тут перед ним терпилой мычать не будем. Если что, и по роже стукнем, не посмотрим, что знаменитость. Поди и сам поймет, что заслуженно.
С другой стороны не могло не тешить другое: передо мной словно раскрылись таинства секретного рецепта чудо–щей — теперь я понимал, почему информатора, с его‑то рискованным родом деятельности, никак не грохнут. Знач, прав был Калмык — под снайперами Призрак ходит. Симбиоз у них. И осветил эту часть своей секретной, темной жизни, надо заметить, он без малейшей заминки. Не опасаясь, что я в «Неваде» по пьяни смогу поделить эту инфу с Калмыком и Варягом. Или еще с кем?
Неужто грохнет после всего? Впору бы призадуматься над сим вопросом собственного бытия. Но вовремя понимаю, что тут бояться — по нужде из дома не выходить. От снайпера, который тебя наметил, нет спасения, не так ли? Хотел бы — уже грохнул, в этом Призрак прав. А раз не хочет, то и напрягаться особо смыслу нет.
— Ты, кажется, вот это потерял.
Он протянул мне раскрытую ладонь, на которой лежал злосчастный ключ. На золотистом черенке засохла красная капля. Я спустил воздух ноздрями, поджал губы. От одного лишь вида ключа, у меня ковырнуло в боку. Будто Пернат снова ножом своим.
— Это за него меня пырнули, — объясняю, не спеша прикасаться к чертовой отмычке.
— Знаю, — ответил Призрак, причмокнул. — Хотя на самом деле это вторичная причина. Игнатьев и Пернат вас с Никитиным заранее проиграли. Дьяк до последнего сомневался, потом все ж за командира стал. Ключ твой для Перната был дополнительным стимулянтом.
— В нем в натуре какая‑то ценность для "догов"? — я нехотя беру ключ, прячу его обратно в нычку под воротником. — Пернат обещал в патронах купаться. Хоть ты‑то скажешь, от какой он, херова мать, двери?
Призрак вытащил из полупустой пачки «Мальбороро» две сигреты, одну из них протянул мне, чиркнул зажигалкой.
— Все дело в вере, Салман. В том, во что и кому ты веришь. Ты ведь поверил Жеке, верно? Потому что он показался тебе правильным человеком. Достойным того, чтоб отплатить ему за сохраненную жизнь. Ты поверил в то, что этот кусок железа не даст тебе пищи и боеприпасов. Ты поверил в то, что начатое Жекой дело — справедливо, не так ли? И это верно, чутье не подвело тебя. Ты ни в чем не ошибся. Только этот ключ для тебя, он как… картина в стиле сюрреализма. Вроде бы у всех глаза одинаковые, но лишь ценитель в цветной мазне узрит шедевр. — Пыхтя дорогие сигареты, мы укутали себя сизым дымом. — Если я даже скажу тебе от чего он, ты все равно не сможешь использовать его. «Догам» разве что толкнешь, но… — Призрак сощурился от скользящей по глазам едкой струи дыма. — Я потому и дела с тобой все еще веду, что не полностью ты душу свою просрал. Что‑то осталось в тебе, что помнит о чести. Да и сам себя презирать станешь, если «догам» отдашь его за пригоршню патронов. Я ведь прав?
Я сбил пепел, затянулся.
— Да я бы этим сволочам хлеба кусень не подал бы, если б от голода дохли, — говорю, вспомнив лицо Гремучего. — Пусть и за весь их хваленый арсенал.
— Воодушевляет, — ответил Призрак. — А чтобы открыть дверь, тебе понадобится найти ценителя искусства. И тут уж, Глеб, поступай, как знаешь. Считаешь нужным — ищи, нет — выбрось этот ключ к чертовой матери и живи своей жизнью. Долг этот самый скостить тебе все равно некому, так что судья тебе собственная совесть. Вот только если «догам» сдашь, одеть мантию может кто‑то другой… Надеюсь, ты меня правильно понимаешь.
Странно было ощущать себя под прицелом Окуляра. Стало быть, каждый раз, что я общался с Призраком, цена моей жизни находилась в изгибе его пальца. Правда, сейчас я думал совершенно о другом.
— Ну а ты что подскажешь? — спрашиваю.
— А что я? Моя позиция в этом вопросе нейтральна, меня устраивает тот порядок вещей, что существует. Будет другой, я приму другой. Жека хотел перемен, как пел Цой, он искал способ и нашел его. Закономерно, что кто‑то, вроде Перната, выкупил на этом малину. Если «догам» нормально преподнести расклад, то реально можно неплохо заработать. Так что, решай сам, Глеб, к какому берегу тебе плыть. Или же забей и оставайся на своей глубине.
Докурили мы молча, каждый думая о чем‑то своем. Или об общем, что больше походило на правду.
— Ладно, — стрельнув окурком, сказал Призрак, — пошли, разберемся с твоим стукачом.
— А он это… точно еще никому не слился? Сутки прошли.
— Салманыч, епта, за кого ты меня принимаешь? Его пасут спецом для тебя, как бычка. А ты мне тут заряжаешь: «слился», сх*ился. Я же и обидеться могу.
— Ладно, ладно, обидчивый ты наш, — изобразить улыбку после всего, что со мной приключилось, было непросто. — Прости.
— Пошли, безбожник.
Шагать тротуарами с Призраком плечо к плечу не вышло. С ним ведь под открытым небом обычно не больше одной минуты палишься. Потом у него таймер срабатывает. Как для вампира восход солнца. Он просто уходит, а преследовать Призрака дело нелепое и, как открылось, весьма рисковое.
Он остановил меня у лежащего на боку «ЛАЗа», с развороченной передней частью — фугасный снаряд угодил точно в водительское место.
— Встретимся на территории пожарки, восле ЦУМа, в пятнадцать тридцать. Заначься там где‑нибудь. И не опаздывай.
От, ненавижу я его за эти шифровки. Но не выбирать. Развернувшись, я двинул по направлению улицы Палиев Яр, а Призрак, по собственной традиции, свернул в совершенно ином направлении. Куда? Да кто ж его знает? Кто может просчитать Призрака?
Умение чувствовать приближение напасти приходит с опытом. Поначалу ты просто не обращаешь на некоторые детали никакого внимания. Ну, подумаешь, увязался сзади парниша? И что? Нас же тут, в Виннице, до хрена таких, шнырей. Мало ли кому с тобой по пути. Не обратил внимания, а если и обратил, то не придал должного значения. Потом — раз, попутчик исчез. Думаешь, вот и ладненько, спокойнее теперь будет. Не догоняешь просто, что пасут тебя, пробивают на осторожность. Не свернул с пути, когда за тобой хвост тащился, значит, либо глупый, либо наивный. На силы свои рассчитываешь. А потом — бац! — за поворотом тебя уже человек десять, в шеренгу выстроившись, ждут. Со стволами, цепями, битами. Лошок пожаловал, что он нам принес? Даже если у тебя нет патронов и оружия, жопа у тебя всегда при себе. Мужикам, которые давно баб не видели, как раз будет впору.
Проходя сквозь такие узлы на кишке собственной жизни, ты учишься обращать внимание на самые безобидные мелочи. Никогда не пользуешься прямой, держишься подальше от тупиковых кварталов, избегаешь открытых мест и сворачиваешь с нужной тебе дороги, как только чуешь за собой след. И анализируешь абсолютно все явления, что происходят вокруг тебя. Блики солнца, мелькания теней, рождение звуков. Оно не происходит само по себе. Что‑то заставляет их возникнуть. Ветер, птица, кошка… или человек?
Бойся человека. Иначе не выжить.
Худощавого паренька лет семнадцати отродя, я засек как только прошел мост и свернул на Свердлова. В серых джинсах, шерстяном свитере, черной балоневой куртке. Он не шел за мной, он пересек улицу перпендикулярно, и скрылся за бетонной громадиной цокольного этажа бывшего транспортного управления. Можно бы допустить, что он появился второй раз у меня за спиной случайно (его выдал случайный шарк подошвы по асфальту — он слегка прихрамывал), но в нашем деле случайностей не бывает.
Я очередной раз, что называется, колоду срезал. Сдвинулся вглубь жилого массива, немного забирая назад, будто бы собираясь возвращаться, и снова продолжил путь вдоль Свердловской. Пацанчик если один, то отстанет, наверняка поймет, что коль третий раз увижу, смогу и пулю меж глаз влепить. Тут уж вообще ни о какой случайности речи идти не будет. А если их несколько, то наверняка засветятся при перемещениях.
Ну вот, о чем я говорил? Топотом себя выдают. Перебежками. Молодые, человек шесть. Знают, что я с оружием, поэтому открыто нападать не хотят, ищут подходящее местечко.
Что ж, ведите меня, ведите.
Ускорив шаг, через метров пятьдесят я вышел обратно на Свердловскую. Огляделся, остановился между ржавой автобусной остановкой и поваленной на проезжую часть громадной липой. Дряхлый скелет в женской одежде на канализационном стоке, лицом вниз, черные лаковые туфельки на каблучках.
А вот и мой козырь из рукава. Лысоватый коротконогий мужичок с аккуратным аквариумным брюшком и рюкзаком за плечами выгулькнул из‑за рядов небольшого продовольственного рыночка с той стороны улицы. При этом сделал вид, будто бы я ему совершенно неинтересен. Равнодушно глянул на меня глазами девицы из высшего общества, поспешным шагом прошел к перевернутой будке ремонта обуви и скрылся за углом разгромленного мародерами магазина.
Как я и думал, на лоха силки расставлены. На жадность тягачевскую рассчитано. Мужичок полный, значит, не на диете. Вещмешок при себе. А на поясе всего‑то "макар" болтается. Для рецидивиста вроде меня, задачка на пять минут работы. Как ж тут не повестись?
И я хаваю наживку. Пусть так думают те, кто ее подослал. Пересекаю дорогу, сворачиваю за угол, куда ушел пузатый. Прямо — дворик небольшого склада, огражденный высоким бетонным забором. Ворота широко распахнуты, возле рампы застыли на вечную погрузку два грузовика. Справа спринтер зеленый стоит, стекол нет. Стекол в нем нет потому что внутри наверняка засада. Идеальное место для подлова недалекоглядных тягачей.
Пацаны уже близко. Они и не шифруются особо, становится слышно даже их негромкую перекличку. Просто отлично. Я их даже начинаю любить. Хотят пострелять? Устроим.
Я делаю вид, будто иду за толстяком на территорию склада. Даже нож вытягиваю и вроде как за спину прячу. Если ж играть, то на все сто, верно? Не спускаю алчных глаз с толстозадой подсадной утки, которая огибает грузовик и поднимается по ступенях на подъездную рампу…
— Господи, храни меня…
Как только равняюсь с воротами, изо всех сил срываюсь в бег. Внезапность — мой второй козырь. Те, кто устроил засаду, скорее всего, ждет от меня другого поведения. Они думают, что моя цель — их приманка. Но вломившись во дворик, я бегу не к складу, а мимо него. К сложенным в углу территории ящикам. Сзади слышу недовольные возгласы, клацанье оружия.
Не ждали? Суматоха сыграла мне на руку. Они даже выстрелить не успели, когда я с разгону взбежал по ящикам на стену и спрыгнул с той стороны ограды. Дурачок, наверное, подумали. А мне‑то что?
Шов на боку наверняка разошелся, но я обуздал боль, сжав челюсти до почернения перед глазами. Вбежав на детскую площадку возле трехэтажного дома, я едва не распластался на песочнице, а впрочем, таки зарыл носом перепрыгивая через укопанные до середины скаты. Чуть нож не потерял.
Тем не менее, мне было радостно на душе от другого. Преследовавшие меня пацаны конечно же — ну конечно же! — зарвались на территорию склада. Куда бы я еще мог побежать? И естественно, ломанулись к рампе, думая, что именно внутри широкого складского помещения я от них и скрылся.
— Я не понял, вы че тут шастаете, суки?! — загромыхал кто‑то хриплым басом.
— Скормил я вас, мрази, — говорю, сплевывая с зубов песок.
И тут же разорвал тишину треск "калашей", басс–гитарой застучал ручной пулемет, закричали в один голос сразу несколько парней. Застрекотали "калаши" в ответ, но неуверенно как‑то, коротко слишком, неумело.
А спустя неполную минуту, там снова все было тихо. Три контрольных "ба–бах!" и все, тишина.
Я выдохнул, поднялся, стряхнул с себя песок. Тот же хриплый бас заматерился внутри склада, в ответ ему недовольно визжал, судя по голосу, пузатая приманка. Двое с оружием взошли по ящикам к краю плиты, оттуда высмотрели меня, как мышь орлы. Я ведь их руками хвост свой обрубил. Могут и осерчать за эдакую мою хитрожопость. Никто не любит, чтоб их уделывали, так что вполне ожидаемо, что пальнут на прощаньице. А то и вовсе по следу пойдут, узнать, кто это тут умный такой. Всяко, я не стал испытывать их терпение. Перетащил «абакан» на грудь и быстренько слился с кустарниками, растущими вдоль трехэтажки. Свернул за угол и дал деру.
Все равно круто я отделался за счет профсоюза. Всегда бы так.
Похавать бы чего. Кстати, тут недалече мой корешок живет. Наведать бы, все равно до стрелы с Призраком времени еще хватает.
К дому, занятому Варягом, я добрался за минут тридцать и, благо, без особых проблем. Так, пару стервятничков повстречал, что на звуки выстрелов вспорхнули. На меня они не велись. Слишком пусты мои карманы.
А все‑таки удачное местечко метатель молота выбрал: на возвышении, в стороне от дороги, бывший хозяин (наверняка не бедный человек) выкупил даже соседние участки абы соседи не шастали под его каменным забором. Закатал жалкие домишки под асфальт, окружив себя квадратами свободного пространства. Незамеченным не подберешься.
Я знал, где Варяг расставил растяжки, где в земле прикопаны капканы и где лучше не перелазить через забор, чтоб не нарваться на пулю от самого хозяина. Впрочем, последнего дома не было — я помаячил минут пять перед створками ворот с хитреной ковкой и острыми окончаниями. Был бы тягач дома, конечно же меня заметил бы.
Проникнуть в дом для меня нет особых проблем. В гостях здесь я был не один раз, к тому же добрятина Варяжский особо не пытался скрыть от меня место, где прячет запасной ключ. Впрочем, я бы и сам его нашел, было б время и желание.
На кухне у Варяга особо не прокормишься, но тут ведь понятно: как и я, он не держит схрон у себя дома. Никто из более–менее опытных тягачей так не делает. Ну мне особо‑то и не надо. Обойдусь малым. Я разрезал булку домашнего черного хлеба напополам, смочил водой из ведра, обильно присыпал сверху сахаром. От это я понимаю, вкус, узнаваемый с детства. Хрустит сахар под зубами, на языке тает, и ржаный хлеб вкуснее всяких там круасанов. Хоть и челюсти ноют от усилий, а все равно — вкуснотища же! У Варяга еще и мясо вяленое на леске висит, но на деликатес я уж зариться не буду, вообще сволочь, подумает.
Хлебца оказалось враз. И с тем пока управился, вспотел.
На фотографии в коридоре он улыбается вместе с Машей, женой своей. Счастливые были тогда еще. В коридоре я нахожу ручку, квитанцию за свет.
«Голодный приходил, хлеб одолжил. Верну. Салман», — накарябал с обратной стороны.
До городского универмага шлось веселее. В кишках уютно урчало, во рту все еще хранился сладкий привкус «белой смерти», а чего нам еще надо‑то? Так и топать удобнее, даже дырень в боку ныть перестала.
Проникши в один из классов музыкальной школы, где во время эвакуации был развернут мобильный госпиталь, я поднялся на второй этаж. Обогнув ряды стоящих в коридоре брошеных наспех каталок с желтыми простынями, я зашел в самый дальний класс. Пыль, картонные ящики и коробочки с‑под лекарственных средств, портреты великих композиторов и оперных исполнителей на стенах. Пройдя к окну, я присел на краешек парты с раскрытым нотным журналом, и аккуратно оглянул скверик, разделивший два транспортных потока. Пригляделся к пожарке с противополжной стороны улицы. Чисто вроде как. Тут, правда, недалеко бордель Кота, где народца никогда не иссякает, но они, как правило, активируются ближе к ночи. Сейчас же около двух, так что особого разброда и шатаний можно избежать.
— Ну что, боевая тревога? — спрашиваю сам себя, выскальзывая из музшколы.
Втянув голову, перемещаюсь к сужению дорог. К нагроможденью из мешков, где тремя годами ранее пулеметный расчет сидел. Засохшие багровые пятна на мешках, на асфальте черный след от взрыва осколочной гранаты. Оглядевшись, перебегаю дальше, к армейскому «уралу» со спущенными колесами и продырявленной пулями кабиной. Под колесами россыпь гильз, несмываемая дождем сухая лужа крови.
Еще один бросок и я в боксе с ярко–красным сто тридцатым «зилом». Перетащил автомат на грудь, скрылся в темном коридоре, остановился, прислушался. Спалился? Привлек чье внимание? Райончик‑то не из тихих, мало ли. Нет, будь спок, все тихо.
Занял сектор для отдыха на втором этаже. Не только потому, что здесь были кровати, но и потому, что с обоих открытых окон в случай чего можно было смело прыгать — под одним стояла белая «семерка», а под вторым высыпана горка отсева. Удачные отходные пути на случай визита неприятеля.
Но стоило мне прилечь на железную койку и начать погрузку в паутину сновидений, как снизу послышались шаги. Мягко идет, ну оно и ясно — кожаные туфли это тебе не «мартенсы» на танкетке.
Призрак просто знал, где я. Он не замялся ни на секунду, сразу же свернул в нужное крыло. Гребаный Окуляр, неужто нигде не скрыться от его всевидящего глаза?
— Ая–яй, Салман, я ж тебя только на минутку оставил, — заговорил он еще шагая по коридору. — А ты уже малолеток на решетилово Лымарю бросил. Нехороший человек.
— Слышь, — говорю ему, ставшему в дверях. — Ты еще скажи, что я и за них кому‑то должен буду. Может, они тоже без дурных намерений увязались?
— Да не, кто ж за такую шушваль спрашивает? "Их называют "сволочи", контингент из безпризорников…" Ну чего разлегся, Глебушек? Пошли давай. А то самое интересное пропустим.
— И куда мы с Пятачком? — я с трудом поднялся, держась за бок. Взял свой АН-94.
— Большой–большой секрет, — подыграл мне Призрак. — Рядышком здесь. В парк прогуляемся, в тире постреляем.
М‑де, засаду в комнате кривых зеркал среди городского луна–парка еще не доводилось устраивать. Как и шариться тут вообще. Место херовое. Гиблое, в прямом смысле слова. Три года назад санитары свозили сюда трупы с близлежащих к центру районов Винницы. Свозили в спешке, не всегда даже брезентом накрывали. В несколько рядов раскладывали. Зрелище, признаюсь, было не слабых нервов. Соборная со своими "гирляндами" из неповиновенных даже близко не стояла. Хрен знает, какому мудаку пришла в голову идея в главном парке устроить могильник под открытым воздухом (может, даже стихийно вышло?), но обглоданные временем кости лежат тут до сих пор. Кто ж их теперь вывезет? В яру, метров за сто от нас, уже травой поросли, снегом к земле придавило, их там тясяч пятнадцать или того больше.
Тягачи же в большинстве своем хоть и бездушные ублюдки, но подобных скоплений сморенного люда стараются избегать. То ли помнят о том, что вирус продолжает жить в мертвых тканях. То ли на суеверия пробивается, не хочется беспокоить души неупокоенных. Да и как было креститься не начать? Первый год тут столько призраков ходило, меж деревьев, среди каруселей и разваленных кафешек, в яру, своих выискивали — вдовы, дочери и матеря, — что от одного вида этих бродящих в тумане теней мурашки по спине кросс бегали. Не доведи Господи, как говорится…
Тем не менее, Призрак, который по традиции пошел первым, обустроил дозорную точку именно тут. В подсобке комнаты смеха. Присев у ржавого рукомойника, он поскоблил ножичком по дощатой стене и отковырнул щепку, размером со школьную линейку. Посмотрел на наручные часы, махнул мне, присядь, мол. Зараза, блин. Для меня присесть сейчас, что кривому пробежаться.
— Скоро появятся, — сказал.
Рассматривая разноцветные карусели с отвалившимися или отслоившимися толстыми слоями краски, я вспоминал те солнечные дни, когда меня сюда приводила мама. Давно это было. Ох, как давно.
— А чего он тут делать будет?
— Как "чего"? Тебя сливать. Вон, видишь?
Я пригляделся в том направлении, куда он указывал. Из‑за цепной карусели выглянул длинновязый в черной форме. «Дог». Повертел башкой с едва держащейся на макушке черной шапочкой, будто поссать собирался. Остановился возле железной будки с буквами «асса» наверху. Поправил висящий на шее автомат, подбил ногой кусок деревяшки у бордюра. Чувствовал он себя достаточно спокойно, излишне не напрягался. И, разумеется, во все эти суеверия насчет уважения к мертвым и прочую "галиматью" он на вертеле вертел. Молодой ище, считает, что раз с «конфетки», знать обходить все сторонушкой будут: живые и мертвые. Жаль, мы тут другим занимаемся, я бы ему уже в бошню пулю подсадил, суке.
— Что за черт, знаешь его? — спрашиваю шепотом.
— Че ж не знать? Шептала «договской», у него почти везде свои люди есть. Он как док, периодически обход делает, со стукачиками своими инфой обменивается. Баркас, погоняло.
— А, понял. Так он типа конкурент типа твой.
Призрак покосился на меня.
— Шутник, что ли? Я таких конкурентов на завтрак хаваю. Мой конкурент тот, о ком я не знаю. И нарыскать не могу.
— Оу. Есть даже такие? — непритворно удивляюсь.
— Есть. У снайперов на днях кто‑то хазу накрыл, — Призрак в задумчивости поскреб ногтями по зубам, зыркнул на меня влажными глазами. — Ловишь масштаб? У снайперов.
— Может, удачливый просто?
— Ага, удачливый. Видел, сколькими удачливыми их квартал на Пятничанах обложен? Нет, толковый волчатник попался, сразу не дается отследить. Ну эт не надолго. Надеюсь.
Меж тем, «дожок», запустив руки в карманы штанов, насвистывал какую‑то знакомую мелодию. Не забывая осматриваться по сторонам, неторопливым шагом приблизился к нашему дому кривых зеркал, посмотрел в небо. Гадал, будет ли сегодня снова дождь?
Завидев подходящего человека, он надвинул на лицо суровую маску. Сразу заметно — в роль входит. Вродь как подчиненного собирается отчитывать или сынулю воспитывать. Ремня еще только в руке не хватает, а позу так точно подходящую занял.
— Вот он, стукачок твой, — кивнул Призрак, и я наклонился ближе к щели.
Разглядев лицо подошедшего человека, мимовольно прильнул к щели еще ближе. Ошибся, может?!
— Да ну на хрен, Призрак… — Вспомнился хлебец, смоченный водой и посыпанный сахаром. Знакомый с детства привкус. — Это не то, — прошептал я. — Это не может быть он.
Но Призрак не ответил. Он будто бы привел меня в лабораторию, где выводят динозавров юрского периода. Что толку рассказывать? — говорили его глаза. — Сайчас сам все увидишь.
— Ну чего так долго, Варяг? Я задубел тут уже ждать тебя.
— Да с пацанами Маркуса шел. Пришлось круг давать, чтоб не выпалили мой вектор.
Как ж так‑то? С маркусовскими шел. Не убланы какие‑нибудь, славные пацаны, одна из ударных бригад Шушкинских «сыновей». А даже не догадывались, что с ними долбящая птица… Не верю… Блин, не верю…
— И что? Отслоились? — шмыгнул носом "дог".
— Да вроде бы, — кивнул Варяг. — У них свои движки, не до меня им.
— Я тебя вообще‑то еще вчера ждал. Ты чего, Варяг, забиваешь на меня, что ли? Было же договорено: через два дня на третий.
— Чего сразу наезжаешь? — Варяжский сконфузился, обиженно захлопал ресницами. — Тормознули меня вчера, не мог выйти. Тягачок один привязался, с Шушкинских. Отшить не мог, генерала какой‑то там родич. — При этом Призрак в меня очами стрельнул — понял, мол, чья заслуга? — А в чем проблема‑то?
— Проблема, — ерничая, повторил тот. — Проблема в том, что Гремучего нашли вчера дохлым, с порванной глоткой. Пацанов его до сих пор найти не можем. А мы и на полх*я не ведаем, что он там нарыл. Или ты нарыл, — нажал Баркас. — Кто его так, а? Может, ты вздумал свои игры водить у нас за спиной? Может, совесть беспокоить начала? Шепнул кому из своих, чтоб Гремучего завалили? А?
Да–а, Варяжский, дожился ты. Чем же тебе платит этот урод, что ты позволяешь ему так с собой разговаривать? Кто он и кто ты? Ты же просто Голиаф по сравнению с этим чмырем. Возьми его за шею, да брось об асфальт, чтоб мозги брызнули. А нет, стоишь, что лошара разводной, слушаешь тут. Меня бы точно для такой службы надолго не хватило бы.
— Не, я ни при чем, — искренне округлил глаза он, когда услышал подозрения в свой адрес. — Я из "Невады" два дня и не выходил‑то. И никому об этом…
— А у нас товарняк с мукой жопенью накрылся! — в лоб выпалил Баркас. — Слыхал, наверное, да? Так вот Вертун считает, что это дело рук тех тягачей, что с "Урожая" сквозанули. Типа, за чмо это, Жеку, мстят. Ладно, — махнул рукой Баркас, успокоился, — тебе оно все равно на хер не надо. Так кого там, говоришь, Гремучий вел?
Я замер. В мумию превратился. Все мое естество протестовало. Будь я каким чародеем, на паузу нажал бы. И никогда б ее не отключал.
— Салмана. Слыхал о таком?
Внутри у меня как камнепад случился. Призрак медленно, что тот робот, повернул ко мне голову. Его лицо по–прежнему не выражало никаких эмоций, но в глазах читался вопрос: теперь ты мне веришь?
— Знакомое поганяло. В лицо, может, и знаю. Так это что, точно он на "Урожае" был?
— Да точно, точно, — потупил взор Варяг. — Он когда спал на стойке у Калмыка, проболтался. Я его спросил, не слыхал ли он, кто там был? Он и ответил: "я не слыхал, я видал". А перед этим шесть патронов из кармана выложил.
— Значит, сука, он и на железке участвовал, — додумал Баркас. — Ну, мудила, жопа ему. Над моей дверью висеть будет, как, сука, эта китайская балямба. Где живет, имя, с кем контактует?
— На Пироговской живет, внизу там. Глебом зовут. А контактирует… Ну, со мной контактировал, с Калмыком. В "Неваде" иногда зависает.
Ахренеть, — думаю. — Ахренеть.
— Ладно, — прошептал Призрак, вложив в ухо крохотную черную ракушку. — Пора с этим завязывать. Окуляр, давай первого.
Влажный шлепок, будто в голове у Баркаса сработала микробомба. Из пробитого глаза брызнула кровь, округленное лицо стоявшего в полуметре Варяга оросило мелкими каплями. Он дернулся синхронно с "догом", и я изначально подумал, что пуля достала его тоже. Визуально выражение их лиц было схоже, с той лишь разницей, что Баркас уже был мертв. Хотя и продолжал стоять на ногах.
Тягач дернулся к кобуре и уже было собрался сместиться с открытого пространства, как его окликнул Призрак.
— Не спеши подохнуть, Варяг.
Тот замер, покосился на деревянный домик, пригляделся к щели. Он все понял. Когда мы вышли с другой стороны, по его лицу скоростным поездом пробежал целый ряд эмоций. От искреннего удивления, минуя попытку изобразить радость — ну как если бы мы повстречались тут случайно, — до крайней степени взволнованности и выражения глаз, с которым обычно говорят "я тебе сейчас все объясню". Вроде как мы его тут с любовником застукали.
— Салман… А вы что, следили, да? Молодцы, хорошая работа, — он кивнул на шмякнувшийся к его ногам труп Баркаса. — Призрак, ну конечно… Снайпер с тобой работает, Калмык был прав?
— Оружие на землю брось, — тихо попросил Призрак. — Только не глупи, а то без руки останешься.
Я на всякий случай держал палец на курке "абакана", хоть и понимал, что вряд ли Варяг попытается использовать свой тетешник. Он осторожно вытянул пистолет из кобуры и положил возле своего связного. Наполняющаяся лужа крови тут же овладела им.
— Как же так, Варяг? — Я стал в метрах двух от него, посмотрел в забрызганное кровью, ранее казавшееся мне таким добрым и открытым лицо. — За что ты меня, а?
Призрак остался у меня за спиной. Он всегда соблюдал нейтралитет в вопросах, которые его не касались.
— А что ты хотел, Глеб? — лицо у Варяжского переменилось, колючий холод забрался в некогда добрые глаза душевного громилы. — Или ты, может, считаешь себя каким‑то особенным? Заговоренным? В режиме бога? А помнишь, мы с тобой однажды жрали водку в "Неваде" и я спросил: Салман, мы с тобой друзья? Напомнить, что ты ответил? Ты сказал, что у тебя больше никогда не будет друзей. Тогда в чем проблема? Чего ты меня на душу пробиваешь? Если ты мне не друг, то кой хрен ты тут задаешь эти вопросы? "Как же так, как же так"… Вот так. Один хрен снайпер завалит, чего мне тут перед тобой исповедоваться?
— Да так‑то оно так, Паша. Только вот знаешь, чего ты не понял? — Я отвел взгляд в сторону, поднял глаза к голым верхушкам деревьев. — Я могу назвать кого угодно "другом". Нет в этом никакой проблемы. Да хоть братом. Хоть кем хочешь. Но если мне это будет нужно, — наши взгляды встали на одну линию, — я без угрызений совести выстрелю ему в затылок и заберу его взяток. Помнишь, когда мы зимой отбивали хату у Качуринских? Ты взял то, что было в мешках, а я — в банках. Помнишь? Так вот я ни хрена домой не донес. По пути шпана обсела, пришлось сбросить. Ты хавал макароны, а я до марта слюнями давился. Я не считал тебя своим другом, и тем не менее не тронул тебя. А приходил за этим дважды. Понишь, в январе? ? Он наверняка помнил. Я тогда был похож на обтянутый целлофаном скелет, вторая зима давалась нелегко. — Варяг, я давно отвык пользоваться ярлыками вроде "друг", "недруг" или еще там чего. Для меня это пустые слова. Для меня существуют люди, которых я уважаю, и которых нет. Ты был в числе первых, пока не стал стукачом. Все остальное — просто ненужный треп.
Варяг блеснул влажными зубами, выкривил губы. Его глаза ехидно сверкнули под косматыми бровями.
— Стукачей, говоришь, презираешь? А за твоей спиной кто, как думаешь? Как называется то, что он делает? Если он сливает тебе, где что можно прихватить и у кого что можно забрать, то он — кто? Не стукач? Или считаешь, что тех, кого он тебе сдал, того стоили? Они заслуживали, чтоб Салман врывался к ним посреди ночи и вскрывал глотки? А? Тем не менее, ты ведь его не презираешь. Не сторонишься, не собираешься пустить ему пулю под темя. Что ж так? Что ж за выборочное презрение к стукачам? Да и… неужели ты и вправду думаешь, что он никогда и никому тебя не сбросит? Твой отсчет пошел, и рано или поздно он сдаст тебя точно так же, как до этого сдавал тебе других. — Он выждал паузу, которую я, впрочем, ничем не заполнил. У меня имелись соображения относительно деятельности Призрака и своего к этому отношения, но озвучивать их сейчас было бы неуместно. — Я не собираюсь себя отмазывать, Глеб. У меня были причины для содействия "догам", и я всегда знал, на что шел. У них есть люди везде. Скоро они подомнут всю Винницу, Глеб. И хочешь ты этого или нет, тебе придется батрачить на них.
Я молча оглянулся на Призрака. Он курил, на его невозмутимом лице появились признаки скучнятины. Да это ж целая драма, — было написано в его слегка помутненных глазах. — Попкорну не хватает.
— Если пробило на слезу, можно вовлечь незаинтересованное лицо, — сказал он, повернув голову вбок. На серую пятиэтажку, возвышающуюся по ту сторону заросшего футбольного поля и небольшого садика с запущенными фруктовыми деревьями. Значит, именно оттуда за нами наблюдает наш бессловесный друг Окуляр.
— Нет, Варяг, не придется.
Я щелкнул переключателем на «абакане», перевел его в режим одиночной стрельбы. Бородатый обладатель золотой медали, чемпион Европы по метанию молота Варяжский воспринял это спокойно, не истерил, не ныл, не проклинал. Не намеревался сбежать или поднять с земли ствол. Держался стойко. И даже когда я резко вскинул автомат к плечу и без раздумий сдавил курок, лицо у него не изменилось. Он вздрогнул, когда пуля пробила сердце. Одежда на груди начала напитываться кровью, он приложил раскрытую ладонь ко входному отверстию, с напряженным удивлением посмотрел на окровавленные, дрожащие пальцы. Затем взглянул на меня, в его подернутых туманом глазах, сверкнуло избавление.
— Свидимся… Салман… — слетело с его губ, и он рухнул на землю.
Суеверен ли я? Понимал ли я, что совершил убийство в парке, где упокоены пятнадцать тысяч винничан? Да, понимал. Но мне было все равно. Если умершие не поймут моего поступка, то, значит, не поймет никто. Образовавшееся во мне внутреннее опустошение было хуже, чем нарушение их покоя.
Я убил Варяга.
— Будем считать, сделка состоялась, — сказал Призрак, вытащив меня из глубины какого‑то невидимого колодца. — Три мешка белой на твоем схроне в Ленинском пенсионном. Там же найдешь свой укорот, пару рожков и бронь — это от меня. Долю Игнатьева я отдал Иванычу за алабая. У Дьяка остались жена и двое детей, так что его долю и долю Перната я отправлю им.
— А остальное?
— Ну, док нам ведь тоже нужен, верно? Не всегда ж платить ему «спасибами». А что останется после — забираю я. Надеюсь, — он выдержал многозначительную паузу, — возражений не будет?
— Да не будет, скромный ты наш.
День шел на спад. На закате полыхали молнии, оттуда же доносилось эхо раскатов грома. Непогода. Снова будет дождь. Всю неделю так. Слякоть, серость, туман.
Я шел, сам не понимая, что мною движет. Откуда топливо для моего внутреннего двигателя. Возможно, Призрак и моя совесть, протаявшая на дне помрачневшей души как канализационный люк под снежным ковром, были правы? И я просто обязан был выполнить просьбу человека, который пошел на эшафот, но не сдал меня?
Вот уж верно утверждение о том, что все познается в сравнении. Вот, к примеру, Варяг, которого я знал задолго до начала изоляции. И Жека, с которым свела судьба всего пару дней назад. Разве нет разницы в этих людях? Разве я могу не чувствовать на себе долг? Даже если моего займодателя уже нет в живых?
Брел я по улицам почти без маскировки. Тихими дворами, но не короткими перебежками, прислушиваясь, принюхиваясь и присматриваясь к каждой мелькнувшей тени. Кого‑то встречал, обычных тягачей, посчастливилось, что не зарились на мой скарб. Кого‑то грубо толкнул на углу дома, что‑то вякнул обиженный, но ствол не достал.
И правильно — лучше побереги нервы и зубы, обойди меня стороной.
Передумав хрен только знает о чем, я сделал по городу громаднейший крюк. Так уж устроен наш областной центр, что река располовинила его точняк пополам, а «доги» обустроились в удобнейшем месте стыковки — «конфетка», супермаркет, отель, автовокзал — все расположилось возле главного моста, соединяющего оба берега Южного Буга. Так вот, если хочешь по–быстрому пройти с одного на другой берег, придется проходить через «дожью» территорию. Есть тягачи, которые с ними там на мази, они проходят. Мне же, понятное дело, путь заказан. Приходится обходить либо через Старый город — по мосту на Козицкого, либо по Чорновила. Последний — мост который контролируется известными нам уже снайперами. Не то, чтобы они валили каждого, кто решил пройти по нему, но кто знает, что у них в головах?
Поэтому вернулся я на Старый город тем же путем, которым добирался до пожарки, протащился вдоль Глеба Успенского и свернул на Островского — одну из главных городских артерий, когда‑то уводящих бесконечный поток машин прочь от города.
Сейчас проезжая часть пустовала. Все потускневшее, поржавевшее, покрывшееся пылью железное хламье раком–боком стояло у обочин. Сразу видно, какой стезей в город входили танки. Шедшая этой дорогой бронетехника хорошо прочистила себе путь, что утюгом прошлась.
Чем ближе я становился к казенному дому, тем легче становилось ранее твердое ощущение обязанности. Тут грызлом не щелкай — шутеры у Каталова только и высматривают, кому бы пулю подсадить. А сами неумелые, криворукие и косоглазые, в снайперском деле ни черта не шарящие. Это тебе не Окуляр, который окурок с пальцев выбьет, эти палить начнут — шухеру только нагонят, чтоб остальным обозначать, куда зверь загнался.
Так что осмотрительнее, Салман, осмотрительнее.
Забравшись на руины «планеты секнд–хенда» (не, ну дурачье, а? кто ж так магазин называет? ты бы хотел жить на планете, где все гребаный недоносок???), протараненного троллейбусом, я затаился и пригляделся.
Сквозь мутное, загаженное птицами окно на втором этаже, я увидел троих возле админкорпуса тюрьмы. Курят, бошками вертят. В жестах, повадках, ну тебе настоящие обезьяны, с тем лишь отличием, что в «чисто крутяцкие» шмотки облаченные. О нормальном общении и не гадай, даже если правильно к ним подвалишь, быковать начнут. О понятиях тем более лучше не заикайся — в их беспредельной хате они свои. Вопросами сначала забомбят, типа «кто такой?», «чо здесь шаришься?», а затем, если пробьют, что без важных подвязов, просто отметелят и снарягу заберут. Видел, слышал, знаю.
Так у них, у Каталовских, заведено. Сидельцы там, да правильных только нет. Отморозки одни остались, шнырье, более важной масти не водится. А по части беспредела «дожьи» сорвиголовы просто цыплята в сите.
Вспоминая, какого черта я сюда притащился, не могу не обозвать себя дураком. Вот реально — какого?! Долг перед восставшим против режима «догом» замучил? Или банальное любопытство покоя не дает? Что за ключ и куда его сунуть? Да выбросил бы и забыл давно, разве нечем больше заняться? Так нет же, потянуло, епт. И это с каких‑то пор я начал чувствовать что‑то подобное? Совесть цепи порвала, бегает, лает теперь? Заскрипело патриотически–идеологическое, вынырнувшее из слота памяти об героях Гайдара: я ведь обещал! Я должен!
Дурак. Пулю в лобешник, если что, получу заслуженно.
— Мало еще проблем на ж–жопу, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.
Никогда не любил играть в контр–страйк. Бессмысленная игра. В тебя стреляют, а ты бежишь дальше. В жизни такого нет. Тихими перебежками, полуприсядью, мирясь с жжением в боку (как же не побегаешь тут), я добрался до обусловленного Жекой двухэтажного дома из белого кирпича. Он разместился по диагонали к главному корпусу тюряги, метрах в семидесяти.
«НадраБанк. Они стараются для меня» было написано на проржавелом в уголках штендере. Одной ногой он стоял на тротуаре, другой на дороге и я почему‑то удивился как так, что его до сих пор никто не повалил. У нас же обычно так делают, просто мимо ж пройти — кайфа лишиться.
Название банка объемными, когда‑то подсвечиваемыми изнутри буквами нависало и над входом. В стеклянных дверях не было стекла. Переступив осколки, я проник внутрь, остановился в коротком предбаннике. Прислушался — не бегут ли Каталовские гамадрилы? Тихо ли внутри?
Похоже, тихо.
Денег на полу — кафеля не видать, ковром усеяно. Порванные мешки здесь же. Бурые сухие пятна на полу. Ведут к металлической двери направо, в отделение «Надр». Слева юридическая контора, специалисты по операциям с недвижимостью и защите права собственности, ежели верить рекламе. Дальше дверь агентства недвижимости — ну разумеется!
Действуя тише оседающей пыли, заглядываю в открытые на треть двери банковского отделения. Четыре высохших трупа. Один с мешком в окостенелых пальцах возле самого входа, лежит лицом вниз. Куртка на спине продырявлена, кровавое пятно под ним растрескалось, словно тоненькая прослоечка высохшего болотца. Другой в маске сидел в углу, околел держа руку на груди. Продырявили легкое. Два мента валялись почему‑то посреди помещения, один под опрокинутым набок столом, положив руку так, будто собрался подняться, опираясь на него. Напарник чуть ближе ко мне, широко раскинув ноги и руки, словно перед смертью гимнастическое кольцо выполнил. Вокруг него мелкой квадратной крошкой было рассыпано витринное стекло, с ресепшн–стойки свисала на спиральном шнуре телефонная трубка. В стене дыры, на полу женская туфля и ведущий кровавых след за стойку. Значит, трупов здесь, возможно, пять. Не добрались санитары тогда на вычистку, видать. Или не захотели. А Каталовским, как и предполагалось, все пох, им они не мешают.
Вспоминается голос, который возвещает о победе террористов в «страйке». Потому что если в игре погибают оба отряда, победа все равно почему‑то засчитывается за «террорами».
«Они стараются для меня»… Стараются они. Этот слоган здесь повсюду!
Оставив немую сцену, я вернулся в коридорчик и последовал к проходу, на которым был изображен поднимающийся по ступеням человек. Металлическая дверь на крышу была заперта на три замка, и мне пришлось повозиться, абы без шума убрать заржавелые засовы.
Антенн на крыше всего было пять или шесть, и смотрели они кто куда, но нужную я заприметил сразу. Она было прямо передо мной, в каких‑то двух метрах. «Черной точкой» Жека называл эмблему то ли изготовителя тарелки, то ли провайдера, но черная клякса на одной из них явно служила отличительным знаком.
Встав почти на четвереньки, я внимательно осмотрелся, уделив особое внимание крайней каменной башне старой тюрьмы. Конечно, заметят, если будут сюда смотреть, шухеру поднимут. Но и до вечера я торчать тут тоже не намерен. Нужно действовать сейчас. Выдохнув, я погуськовал к первой из двух подобий трубчатых юрт, вокруг которой торчали «лопухи» спутниковых антенн. Без особых усилий и даже почти беззвучно провернул «меченную» в нужном направлении. А сам рывком назад, на ступени, будто бомбу на крыше заложил.
Тихо снаружи. Не похоже будто заметили. А если заметили, и не Жекин боковик, то либо проигнорируют, либо патруль пришлют проверить.
Покинув двухэтажку черным ходом, я пересек квадратную лужайку, отделяющую два сооружения и проник в соседствующий с банком продуктовый магазин. Одноэтажный, небольшой, в отличие от банка в нем не осталось ни одного целого окна. Как и вообще чего‑либо целого внутри. Разбиты холодильники, опрокинуты шкафы, разбросаны по всему магазину стеллажи. А кровавых пятен здесь куда больше, чем от перестрелки у ментов с бандитами. Сразу видно — обычные граждане хлеб делили. Правда, трупов не видать, вынесли наверное.
Свое место я нахожу в кладовой. Отсюда два выхода, и небольшое зарешеченное окошко, смотрящее ровно в четвертый кабинет, где должен был сидеть управляющим делами банковского отделения. Здесь подожду до вечера, ждать‑то уже почти ничего. Если Жеке фартит и после смерти, корешок заметит маяк, если нет, пусть не злится десантник на том свете, я сделал что мог. На крайняк, оставлю этот чертов ключ в этом же кабинете. Смысл, думается, поймет лишь посвященный, кто не поймет — даже не заметит этой железяки. И тогда уж точно в расчете.
Впрочем, сказать проще, чем сделать. Во–первых, я б реально уже что‑нибудь прихавал бы — голод никогда не цацкается, коль уже приходит, жди только ухудшения. А во–вторых, высидеть за столиком кладовщика пару часов еще как дразнит зверя под повязкой. Нужно бы прилечь, а негде. На полу не растянешься же. Поэтому я решил: если не придет за двадцать минут, ухожу.
На самом деле, я прождал почти час. И вполне закономерно, что к двум насущным проблемам добавилась ничуть не лучше третья. На город свалилась ночь, и стало так холодно, что мимовольно я начал выдавать себя цокотом зубов. Не помогал ни поднятый воротник, ни затянутый потуже пояс. Походить бы хоть, размяться, дык спалиться беспонтово неохота.
Проклиная себя совестного — за необыкновенно распухшее чувство сраного долга, Жеку — за дурацкое поручение, кореша этого, Руслана — за то, что его либо нет, либо он близорукий остолоп, я уже собрался было вываливать из магазина, когда в окне банка заметил черную тень.
Опа–ча, есть контакт!
Подхватив лежавший на столе «абакан», я шустренько покинул выпотрошенный магазин и тихо, абы не скрипнули двери черного выхода, проник в банк. Человек, в непонятке топтавшийся посредь кабинета управляющего, судя по всему, был один. Это уже тешило, поскольку если этот Руслан — гендерный Каталовский бычь, то хорошо, что с ним нет эскорта. С одним, пожалуй, еще справлюсь.
Услышав шорохи, черная тень сразу же оглянулась. Вперили мы стволы друг в друга в одночасье. Сердце, конечно, бахнуло — интуитивно, но я был уверен, что стрелять он не станет. Раз ищет тут чего, значит, я ему все‑таки нужен.
— Я от одного человека тебе привет передать пришел, — говорю. — Назовись, чтобы я понял, что обратился по адресу.
Он молчал, и это меня уже напрягло. В этом месте уже должен быть поток бранных слов, непосвященный из которых поймет не больше одной четверти. Но парень молчал.
— Если тебя зовут Руслан, ты понимаешь от кого я. Правильно?
Молчок. Та ну не ептвою?!
— Ты глухой, что ли? Мукни хотя бы, чтоб я понял, что ты меня слышишь.
Пауза не привела ни к чему.
Нет, дело тут мутное, — думаю. Чего‑то наш Чирик в неадеквате малость, как бы мне не прогадать насчет его замыслов. Может, я не так тарелку повернул? Может, Жека мне забыл сказать о чем‑то? Типа, что у них система обозначений была: если не под тем углом черная точка, то, знать, их вскрыли и пришедший человек — враг?
Ая–яй, не подумал раньше, да, Салман? Хотя, будь так, чего бы не завалить сразу? К чему эта игра в молчанку?
— Я ищу Руно, — сказал я. — Мне сказали, ты можешь знать, где его искать.
На самом деле, это был не только последний козырь, но и последний миротворческий ход. Если он окажется ущербным, бабушкой–чистой–арийкой клянусь, я открою огонь. С полутора метров не уйдет, мистер Загадочный Молчун.
А когда ответ прозвучал, я не то, чтобы удивился его смыслу — мало ли кто как шифруется и под какими погонялами ходит (да и может сам Жека чего не знал?), — меня удивило другое. Несмотря на то, что это был совсем не нежный, трепетный голосок, а как раз больше напоминающий сухой, жестяный голос Дианы Арбениной, он все же принадлежал женщине.
— Я и есть Руно, — сказал явно теперь уже неРуслан. — Давай, что должен.
— Твою, блин!.. — совсем без скидок на вежливость в общении с дамой, сплевываю я. — Только не говори, что это ключ все это время был от коморы с прокладками.
— Хотелось бы, чтоб с надувными бабами? Сочувствую.
— А ты типа дерзкая, — хмыкнул я.
— А ты благовоспитанный мальчик? Или, может, за живое зацепило?
— Да, мой мальчик прошел кое–какую школу. Проверишь? Возьмешь зачетку прямо тут?
Презрительно хмыкнула.
— Ойо–й, неужто вправду имеется, чем гордиться? С каких это пор курьеры у нас стали такими самонадеянными самцами?
— А сразу, когда бабы начали себе брать овечьи поганяла. Руно — это ведь шерсть овцы. Надеюсь, ты об этом знала, когда называлась так? Или другие за что прозвали?
— Прости, не узнала в темноте. Петросян?
— Ага, Степаненко. Будем дальше юморить?
— Может, лучше опустим стволы? А то нечаянно еще пораним кого‑то. Так и грозить потом нечем будет.
— Только после вас, мем, — криво улыбнулся я. — Не хотелось бы вам портить прическу лишней дырой в голове.
— Ох, как вы галантны. Небось, посещали школу благородных девиц? И я, вообще‑то, не мем, ясно? — сказала она и первой убрала оружие.
Руно… — в уме пожевал я непривычный ник, опустив ствол «абакана». — Руно. Вот я тебя и нашел. Только предчувствие такое… Будто бы я зря не оставил этот злосчастный ключ в столе.
Да, надо было оставить — чутье редко подводит тягача.
Ладно, коль уж провернул рулетку — чего теперь думать? Надо делать ставки, господа.

Глава 8. Бегун. Эпизод третий 

18 февраля 2014 г. 11.11 
7 месяцев 3 дня после завершения эвакуации 
«Новые условия эвакуации лишат «остаток» продуктов питания и средств первой медицинской помощи!
Недавно в нашей газете сообщалось, что Россия, как принимающая сторона в эвакуационном процессе, выдвинула требование о необходимости параллельной поставки к ОРЭ (областям расположений эвакуированных) продуктов питания в количестве, необходимом для полноценного жизнеобеспечения людей. В дополнение к требованию, созданный комитет по вопросам временного расселения и обеспечение беженцев–граждан Украины, сегодня предоставил украинскому правительству «Таблицу расчета рациона», в которой четко обозначил размеры порций для категорий людей возрастом до 5 лет, до 10 лет и до 60 лет (как известно, людей старше указанного граничного возраста, не эвакуировали). В частности, как указанно в таблице, человеку в возрасте от 30 до 60 лет должно ежедневно быть выдано: белого хлеба — 800г, каши (пшено, гречка, рис) или картофеля (пюре) — 500г, супа (пшено, гречка, рис) — 500г, мяса говяжьего, рыбы или мясных консерв — 500г, сыра плавленого — 250 г, сахара — 200г, чая или кофе — 20 г, соли — 10 г. И это если опустить требования относительно рецептуры приготовления супов и не перечислять сколько требуется для порции моркови, лука и т. п.
Также в таблице имеются нормативы относительно обеспечения беженцев бытовыми, гигиеническими средствами и средствами первой медицинской помощи.
Напомним, речь идет о девятнадцати миллионах эвакуированных на данный момент на территорию Российской федерации. И прогнозируемых пяти миллионах, которых обещают принять до конца июля.
Комментируя требование Российских властей, Министр чрезвычайных ситуаций Украины В. И. Благин, обозвал таблицу «шкуродерней». На экстренном заседании Кабинета Министров Украины, Благин озвучил свое мнение упомянув при этом, что «Россия под видом беспокойства за судьбы эвакуированных, пытается вычистить наши с вами закрома до черной земли. Никому нет дела до тех, кого мы называем «остатком$1 — кто имеет иммунитет, но не попадет под эвакуацию. Пусть простит меня Бог, но люди, которых расселят в ОРЭ, будут просто купаться в масле по сравнению с теми, кто останется тут с пустыми амбарами. Если мы согласимся с этим требованием, мы умышленно толкнем этих людей на грабежи и мародерства. Мы их лишим всего…»
Смешно. Теперь уже смешно. Что толку было горланить об «остатке$1 — все равно все вывезли до последнего колоска. И до последнего золотого слитка. Северному брату надо было нас чем‑то кормить. Даже если он сам нехило покормился за наш счет. В самом же деле — не себе ж в ущерб принять такую уймищу эвакуированных? Так что никаких обид.
Я сложил газету. Июль тринадцатого. Последний месяц эвакуации. Последний месяц цивилизации. Месяц выпускаемых газет. Сегодня всего‑то февраль на дворе, а кажется, будто уже полжизни прошло с той поры, как вышла эта газета.
Выглядывая через забеленное инеем окно квартиры, я начинаю понимать, что оказывается, до сих пор не до конца постиг глубин той проблемы, что сложилась в нашей стране. До сих пор, по привычке воспринимал ее как какую‑то временную складку на ровном рельефе жизни. Да, ладно, пускай огромную складищу, в Эверест высотой, но которая обязательно должна была бы после всей мерзоты рассосаться. Обязательно! Мы же в цивилизованном мире, не может же этот беспредел продолжаться постоянно. Пусть не сразу, не за месяц, но за полгода наверняка же что‑нибудь да должно бы измениться! И черт бы с нашим правительством — где оно теперь, на каких островах отсиживается вместе с «заботливым» Благиным? — есть ведь еще ООН, Юнисеф, другие организации взаимопомощи, которые обычно и без приглашения неграм в жопу заглядывают. Куда они все девались?!
Вот именно, что неграм. Или арабам. Будь это не хохляндия, а чертов Ирак, тут уже было бы полно амеров и разбитых палаток с симпатичными сестричками. Помощь бы оказывали, демонстрируя всему миру свою безграничную доброту и самопожертвование отдельных сознательных организаций. Да нас должны были засыпать тучей всякой гуманитарки, свезенной из всей сострадательной Америки!
Только раскрывай хлебальник шире. Может, под Винницей нефть добывали? Или шахты с ядерными фаллосами где‑нибудь остались? То‑то. Посему и закупорили, что пауков в банке. Даже журналисты, что сунут во все щели свои объективы, сюда за плачевными сюжетами не потыкаются. Незачем. Показали уже все. О себе черед заботиться.
А я еще не верил. Думал, надеялся, что до зимы устаканится канитель. Хрена. Все стало только хуже.
Зима в этом году соберет свою кровавую жатву, в этом не стоило сомневаться. Неприспособленных пожрет первыми, ведь они на виду. Топчутся, следы после себя оставляют, маячат дымом от костров.
С приходом холодов многое поменялось. Люди неволей разделились на два лагеря: на овец и волков. На адаптировавшихся к суровой среде и тех, кто оказался неспособным к внутренним изменениям. Тех, кто понимал, что еду нужно вырывать из чужих рук, и тех, кто по неверию своему надеялся на манну небесную.
Овцы не пережили эту зиму. Их, наивных, неразбитных грабили, вычищали закрома до последней зернины, а самих нередко пускали под нож. Зима не дарила улыбок. И не прощала малодушия.
Что касается меня, то я считал, будто стал зверем когда до полусмерти избил нигерийца — мне тогда еще и восемнадцати не было, — или когда еврея с моста столкнул (повезло, не расшибся). Но оказалось, что это не так. Даже после того, как счет убитых мною пошел на десятки. Может, вся причина в том, что раньше (не считая юных годов моей идеологической агрессии) мне приходилось причинять смерть только как контрдействие, только в ответ, защищая себя, свое жилище, запасы провизии? Когда в противовес жестокости ставилась увесистая гиря оправданий: если бы не я его, то он бы меня?..
Но скоро все поменялось.
Однажды я выследил рейдеров. Тех неудачников, что вытянули цинус в деревенских погребках уже после того, как ближайшие села были обчищены до черной земли. Я подстерег их ночью, когда они разгружали из багажника «шестерки» добытый скарб. Двое — мешковатые, нерасторопные мужики, в спортивных костюмах, кепках. Когда я приблизился, один из них меня узнал: «Салман? Ты что тут делаешь?» Черт бы с ним, я был голоден как гепард и не задумывался над тем, откуда мужик меня знает. Убив двоих, я не испытал абсолютно ничего. Но с ними был третий. И я его мог оставить в живых. Пусть бы бежал. Но дьявол шепнул на ухо: он запомнил твое имя! Когда я пырнул ему под ребра, он вскрикнул как ребенок. И в этом не было никакой ошибки, беглец оказался парнем лет тринадцати. Я хотел бы обмануть себя, утверждал, будто не мог определить подобного в темноте, но… Для чего и, главное, кого мне обманывать?
На дне багажника насыпью лежала сморщенная гнилая картошка. На заднем сиденье — банка засоленного сала. Желтого, старого, как свет. Вот она, моя добыча. Кульминация безумной пьесы. Я отправил на тот свет трех людей из‑за ведра гнили и банки соленины.
Жри, Салман, ты это заслужил.
Знаете, я ведь давно осознал, что стал душегубом. Занял достойное место в адском кинозале. Но, черт бы меня побрал, я не хочу признавать себя инстинктивной тварью, лишь по инерции волокущей лишенную всякого смысла жизнь. Двуногим невоодушевленным существом, сделанным даже не из мяса и костей, а вылепленным из картофельной гнили. Без чести, веры, убежденности.
Без сущности.
Не хочу… Да только кто ж спрашивает? А коль бы я знал, что ждало меня впереди, я бы понимал, как много я от себя требую, желая оставаться хотя бы таким, как есть сейчас…
Войдя в подъезд, я сначала тупо таращусь на мокрые следы от ботинок на кафельной плитке. Здесь живут? Не–ет, скорее работают. Судя по следам, человека три. Следы еще не высохли, и ведут только в одну сторону. Можно предположить, что одной бандой промышляют. Это уже хуже. Но дом давно не посещали, так что все равно не уйду.
Продвигаюсь по ступеням вверх. Тихо все. То ли нашли запасы водки и расслабились наши тягачи, то ли меня просекли и на стрем встали. А мы тут тишком, мешать никому не станем, верно?
В заиндевелой левой руке держу фомку, в правой — коротыша. Первый этаж, все шесть квартир вскрыты, где без следов взлома, а где ногами выбивали. Следы протекторной грязи до сих пор остались на глянце «бронированных» дверей. Думается, на втором и третьем этажах та же картина. А, впрочем, и до девятого пейзаж может не поменяться. Мародеры первой волны старались. Смысл только в том, что искали тогда они другое. Ну, или, по значению ежели, то первое: жрачку (причем, самую востребованную, крупой тогда брезговали, ибо заморочка да и вес), оружие и рыжие металлы (в них‑то ценность, надеялись, не пропадет). Теперь же пошла новая волна. Не гнушаются нонче грести все, что можно употребить внутрь себя. Причем даже без оглядок на срок годности.
На первых этажах только смотреть не на что — повымели тут все, зуб даю. Поэтому поднимаюсь я на этаж сразу четвертый. А тут уже поинтересней. Бронедверь одна (не путать с фикциями из жести!) вообще не вскрыта, лишь следы скобления монтировками, сорванный наличник и горки осыпавшейся штукатурки на полу. Следов внизу куча, хоть мозаику выкладывай. А вот мокрых нет — трое парней, что вошли в дом, по системе «сверху–вниз» работать, видимо, решили. Так, может, пользуясь случаем, стоит мне попробовать?
Попробовал. Вспомнил анекдот о том, как Спящую Красавицу мужики воскрешать ходили… В общем, я тоже не воскресил. Стопорные стержни на сантиметров двадцать в стены выдвинуты, не расковырять. А любопытство ж гребет! Может, как‑нибудь по балкону? Тем более, есть опыт.
В соседней квартире дверь была взломана, но замок захлопнут. Расковырнул я его без труда, вошел.
Вот чего я не люблю, так это когда вскрытая жилплощадь оказывается наркопритоном или обиталищем бомжей. Не то, чтобы их трупы воняли хуже остальных, но от понимания, что пришел нарыскать чего бы пожрать у бомжей, кишки сами провоцировали выброс. А здесь, судя по антуражу, именно оный и был. Гребаный бомжатник.
Хоть и презираю себя за эту меркантильную пытливость, но все же тащусь на кухню. Вдруг че ценное имеется? Хозяин тут. Сидит в одной майке за столом, голову на руки положил. Перед ним пустая бутылка с‑под водки, на миске замерзли колечка гнилого огурца, по столешне рассыпаны хлебные крошки. Всегда немного жутковато, когда застаешь мертвого человека в положении, в котором он кажется живым. Даже несмотря на то, что с лета его неплохо мухи обработали и бледная плоть местами до кости червями проедена. Все равно не исчезает предощущение, что он сейчас поднимет голову и на тебя оглянется. Мол, чего без стука вваливаешься?
Да–да, иногда фильмы об оживших мертвецах рулят.
Странно еще одно обстоятельство: кухонные шкафчики, хоть их у пропойных бычей никогда не бывает много, были закрыты. Что как бы намекало на неприкасаемость, ведь брутальные тягачи, работающие исключительно в режиме поиска, не тратят время на уборку после себя. Разве если…
— Баба навещала?
Господи, как же я сам себя пугаю этой шизоидной склонностью к разговору с мертвяками!
В непонятном напряжении покрепче сжимаю автомат. Прохожу мимо мужика, открываю дверцы замызганного буфета. Пачка соли, в полулитровой банке какое‑то буторное содержимое, бумажная упаковка лапши — на дне осталось, полстакана не наберется, столько же овсяных хлопьев. На нижней полке пачка самого дешевого чая, коробочка с натыканными в нее приправами, что‑то неопределенное, покрытое зеленоватым мхом. Ничего не беру, покидаю кухню (ага, привередливый еще, ну это попустит к следующему году) с пустыми руками. Напоследок лишь оборачиваюсь. Как в той песне — не оглянулся мужик, чтоб посмотреть, не оглянулся ли я?
Балконная дверь в зале открыта, сам балкон не застеклен, и поэтому снегом завеяло полкомнаты. Тряпье, когда‑то бывшее тюлем, развеивалось на ветру, позвякивало кольцами на карнизе.
У них тут не балконы — лоджии, а стало быть, соседская квартира всего‑то за вот этим вот перестеночком с выцветшим бюстом Саманты Фокс. Долбить кирпич не вариант, шуму много. А вот перелезть, выбив соседу окно, можно попробовать. Ха! Что ж это получается, только я умный такой?
Я умею разбить окно так, чтоб оно дало только трещины, не осыпалось и не побилось. Для этого нужно ударить всего один раз, чем‑то тяжелым, но не габаритным. Типа сплющенным краем сапожного молоточка, что вот лежит на поржавелой «лапе». А мужик, оказывается, подрабатывал чеботарем. Что ж, думаю он не против, если я воспользуюсь его инструментом?
Удалось. Даже перелез без шуму.
Лепота! Вот это, я понимаю! Мало того, что квартира чистенькая (даже в ванной трупа я не нашел, хотя очень часто бывает, что если никого нет в комнатах, то кто‑то обязательно приныкается в ванной), не тронутая, и даже при поверхностном осмотре имеющая чем угостить настырного тягача, так она еще и оказалась принадлежащей Вячеславу Узелкову! Об известном в боксерских кулуарах собственнике квартиры говорили как пояс интерконтинентального чемпиона по версии ВБА, так и множественные награды, коим был отведен в комнате специальный уголок. Стены украшали фотографии в рамках, чемпионские перчатки на крючке, медали на специальных подставках, грамоты и награды. Пылью только припало все, а будто вчера только выставлено на обозрение.
Где, интересно, сам Узелков? Подпал под эвакуацию или?.. Жаль, если так.
В холодильник, так уж повелось, я не заглядываю. Говорят, иногда там можно надыбать на путное пойло, но меня это не сильно подначивает. Я, если что, от водочки не отвернусь, а в ней, родимой, дефицита пока что нет. Вот в кладовой, размерами чуть поменьше чем комната в хрущевке, наверняка найдется из чего выбрать.
Предчувствие не подводит. Запасливый Узелков. Хороший Узелков. Тут тебе и сахара полмешка, и картошка–свекла в клетчатых барыжных сумках. И закрутки всякия: от маринованных огурчиков, минуя компоты и заканчивая пол–литровыми баночками с вареньями. Гы, такое нечасто увидишь. Бабушка с деревни гостинцы передавала?
Пожалуй, обоснуюсь тут. Таскать все на Первомайку, где обитал до сегодняшнего дня, смыслу нет. Во–первых, на «кравчучку» все не возьму, а нагружать коль стану в пять этажей — неминуемо спалюсь — на белом снегу даже ночью хорошо виден контур человека с тележкой. Как в той песенке, где я маленькая лошадка, и мне живется не сладко.
Поэтому пока побуду тут, думаю, хозяин возражать не станет. В квартире минус десять? Ничего, привыкнем. Полиэтилен бы раздобыть, обшить всю комнату, как на Первомайке, вообще б тогда апартаменты люкс.
Но… Как это бывает всегда, если только внезапно поперло, жди, скоро придет Кайфолом. В моем случае недолго музыка играла, он пришел примерно через час. Кайфолом Кайфолому состоял только в том, что на подсознательном уровне я его ожидал. Полноценного облома не получилось.
Ведь я не забыл о троице, которая всенепременно должна была когда‑нибудь вернуться. И дала она о себе знать, когда на дворе начало смеркаться.
Шурхотня под дверью вынудила меня отложить банку с замерзшим, но все равно чертовски вкусным смородиновым вареньем, взять с дивана калаш и на цыпах продвинуться в коридор. Пихают фомки–монтировки меж луткой и стеной, хотят стену раздолбить, чтоб вывалить дверь вместе с коробкой. Нехитро, но в три орудия справятся. Нужно что‑то предпринимать.
В голове сразу возникают несколько вариантов дальнейшей реакции. Так–с, можно посидеть молча, подождать. Вдруг помучаются, плюнут и уйдут? Как поступали предыдущие взломщики. Еще можно сыграть в спецназовскую внезапность: резко распахнуть дверь и пострелять их к чертям собачим. Рисково, конечно, мало ли кто там и что. Вдруг один как раз на стреме стоит, я только дверью рыпну — он меня сразу и уложит? А можно было еще дипломатическим путем, то бишь, не открывая дверь, объяснить парням, что нора занята, ищи взяток де в другом месте. Шансы тогда? Нет, вряд ли это их остановит.
Интересно, а дверь в соседнюю квартиру я закрыл за собой, а? Не догадаются ребятульки заглянуть? А там мои следы по снегу — и пофиг, что целлофанки на ботинках.
Что делать? Что? Часики… часики уже пошли в голове, слышишь? Еще не знаю, что я буду делать, зато точно знаю чего не буду — ждать пока им надоест клевать стену. Не смогу. Я ж себя уже выучил — часики пошли, значит, сейчас во мне проснется нелюдимый мистер Хайд.
Время! Как в эпизоде «Пилы$1 — пошел секундомер. У тебя есть минута, Салман, прежде чем твои мозги разлетятся по квартире знаменитого боксера.
Оружие на плечо, возвращаюсь назад в комнату, выхожу на балкон — пару секунд обзора, абы убедиться, что маневр не привлечет внимания. Перелажу обратно в квартиру пьянчуги. Причем, в обратную сторону гораздо быстрей. Останавливаюсь посредь засыпанной снегом комнаты, автомат в руках. Входная дверь закрыта, никто не входил. По ходу, даже вариант такой не рассматривали. А я ведь даже на щеколду за собой не запер. Знач, несмышленые тягачи. Пацанва, может?
Но запал остается, стрелка бежит, не могу устоять на месте. Пусть они даже будут невинными менеджерами по продажам, они точно ошиблись подъездом.
Хык! — из груди; с разгону ударяю ногой во входную дверь. Тяжелое когдатошнее полотно распахивается настежь, хлопает в стену. Зная, что момент внезапности может длиться не дольше пары секунд, выпрыгиваю на площадку.
Слушай, быть может я реально каким даром обладаю? Двое с монтировками присутствовали — тут, разумеется, было сложно ошибиться, но третий‑то сволоченок таки держал квартиру Узелкова на прицеле. Правда, такой хренью держал, что даже если б я голой грудью на него вышел, не факт, что он бы меня подстрелил.
Я коротко сдавил курок. Грохот огня неприятно хлестнул по лицу, зелеными окурками брызнули справа гильзы. Дебелого парня втолстовке, с капюшоном на голове, встряхнуло, он шлепнулся спиной на пол, выпустил из рук допотопный «шмайссер» с оттопыренным штыком. Двое остальных, бросив монтировки, отскочили назад, широко раскинули руки. У одного изо рта выпала сигарета; споткнувшись о прилично наполненную дорожную сумку, он едва устоял на ногах.
— Эй! Эй! Эй! Не пали! — Мужик лет сорока пяти, невысокий, плотный — шея ничуть не тоньше головы, — с контрастно–черной щетиной на толстокожем лице, растекшейся по макушке плюшевой кепке и поднятым воротником дубленки, протянул ко мне ладонь, будто к чудодейственному и одновременно страшащему монолиту. — Слышь, не пали! Не пали, малой! Успокойся!
Парень в толстовке рядом лежит, кровавые пузыри пускает, руки на груди трясутся. До СКСа своего сможет дотянутся, но чую я, не станет. У остальных стволы есть, по рефлексу заметно — руки назад дернулись. Но вовремя тормознули. Правильно, не дай мне повода себя пристрелить. По крайней мере, не сразу.
— Малой, ты чего натворил? — второй, высокий, тощий, кадыкастый, примерно одногодка подельника, сначала неотрывно глядел на «отряд прикрытия», затем перевел взгляд на мои берцы в целлофанках, поднял взгляд. — Ты за что?.. Мы же… За что палил? — последнее он сказал уже с плохо прикрытым негодованием, будто был уверен, что самое страшное позади. — Такие же тягачи, епта!
— Стволы сложили, — говорю тихо.
Лицо у крупного поменялось. Первичный коктейль из неожиданности, испуга и растерянности сплыл, как плевок по стене. Вместо него подали ребра на решетке под острым соусом Табаско — с этим нужно поосторожнее, можно и обжечься. Мужичок явно не водитель маршрутки, ствол ему в грудь, а он чтоб и заботился этим не заметно.
— Я бы на твоем месте хорошо покумекал, — сказал он, полностью вернув самообладание и даже, казалось, ведущую в своем надщербленном трио позицию. Руки приопустил. — Ты не знаешь нас, мы не знаем тебя. Зачем все усложнять? Ты и так… — он опустил глаза на лежащего, в спазмах трясущего ногами парня. — Накуралесил, мама не горюй. Ни за что в пацана стрелял. Не хорошо, а? Подумай.
Забавно, эти двое напомнили мне небезызвестных персонажей из «Карлсона», тех самых жуликов, что белье на крыше воровали. Мне сложно вспомнить лица мультяшных героев, но кажется, что рисовали их именно с подобных индивидов. Уж слишком годны их небритые рожи для таких ипостасей.
— Подумал, — киваю. — Не выбросишь ствол — прострелю яйца. Буду тривиален и сосчитаю до трех. Раз.
— Ты гонишь, пацанчик, — кисло сморщился тощий. — Если чо неправильно — кидай предъяву, вместе почитаем. Чо сразу пушкой тычешь?
— Два…
Момент этот такой… ох, и не люблю такие моменты. Когда вроде бы и преимущество на твоей стороне, и ситуация для тебя сыграла, и наглядный пример того, что не тонка кишка, есть, а противник все равно не ломается. Даже наоборот, будто бы специально пожертвовал лошком в капюшоне, чтоб прочнее втянуть меня в свою аферу.
С этого мгновенья слова не действуют. Тут уж либо побежденно отползать, пытаясь замаскировать поражение под проявление доброты (видишь, не убил, а мог бы), либо бить в морду. Перетянешь миг — и ты уже лошара, глядишь, и без оружия зачмырят. На стойло укажут, где такому матерому как раз место.
Так что… держи тощий, для тебя ничего не жалко.
Та–дах! Штуки три сразу в грудь. Тощий вскрикнул еще до того, как пули пробили ватник. Вогнулся, падая, руки вперед протянул, словно его взрывной волной уносило. Потеряв сапог, перелетел через сумки, брякнулся спиной на ступени, растянулся головой вниз. Пистолет задребезжал, продолжая скольжение вниз.
Да и с этим, на Леонова похожим, возиться чего? Я ведь просто еще не сосредоточился на бегущей строке, что бежала перед глазами с самого начала: «убить всех». Сработал человеческий фактор — стрельнул в того, кто был с оружием, а кто монтировки бросил как‑то не по–мужски. Вроде бы так концепция звучала в школьные времена. Да только не школа это, и не на авторитет работаешь. Тут правило простое: никаких непоняток. Никто не должен считать, будто ты ему должен.
Когда я перевел ствол на толстяка, он прочел это в моих глазах. Табаско превратилось в жидкое говно. Я целился ему в солнечное сплетение. Туда и попал бы, но внизу бахнула входная металлическая дверь. Я машинально повернул голову на ступени, и пули прошили ключицу, чиркнули по плечу.
Сука!
Тем не менее, толстый упал. Скорее симулировал, потому как причин для падения не было. Напомнил Януковича, когда по нему в Ивано–Франковске студент яйцом бросил. Телохранителей только у этого не было, сложился у лифтовой клетки, кепка в другое крыло покатилась.
— Кажан! — закричали снизу.
Ну я, ежели честно, так и думал. Тягач на промыслах так не стучит дверью, ходит тихо и уж наверняка не орет во все горло. Значит, подельнички, на шумок как мотыльки на свет. Работали, видать, поблизости, где‑то в соседних домах.
— Кажан! Вальтер! Але!
Сморщившись от боли, задыхаясь, будто спринт сделал, толстяк все же достал «макарова». Сверкнул ствол затертым матовым блеском, щелкнул под пухлым пальцем предохранитель. Ая–яй, медленно‑то как. Я мог бы уже трижды ему контрольным пробить, да вспомнил, что рожок‑то у меня один, как и выход из подъезда. А сколько корешков вбежало — хрен зна. Так что не особо щедри, Салман, не особо.
Выбиваю пистолет из руки с крестиками и кольцами на фалангах, попутно ударяю по башке прикладом. Даже не прикладом — всем автоматом, так уж получилось. Височную часть сбрызнуло кровью, толстяк посмотрел на меня с ужасом в глазах. Удар прикладом ведь — просто первый кульбит. Просто слет с трассы, удар в дерево — только впереди, через пару секунд. Нож холодной сталью сверкнул в моей руке.
— А–с-су‑ка–а! — он закричал, упершись спиной в дверь лифта, ногами засучил. — Мал–л-лой–й-й!..
Я его возненавидел. Ну какого черта с такими утрамбованными сумками тебе далась эта квартира Узелкова??? Ну неужели пословицу насчет фраера придумали лохи? Неужели не те люди, которые, окажись в подобной ситуации, не сделали из нее выводов? Ну набрал в торбы — пи*дуй, жри, оставь кому‑то еще. Так нет же, нужно ведь вскрыть еще эту квартиру. И не просто вскрыть, а того, кто внутри, угостись из СКСа!
Когда я выдернул нож из его толстой шеи, кровь брызнула таким фонтаном, будто внутри кто‑то качнул насосом. Толстяк прижал к скважине обе руки, глаза вытаращил, на ноги вскочил.
— Здесь! — закричал, правда хрипло, сдавленно. Затоптался на месте, закружился, брызгая во все стороны кровью словно адский садовый опрыскиватель. Но в вытаращенных глазах уже потянула сизая пелена. Скоро уже, скоро.
Кричать не надо было. Тимуровская команда и так на подходе, четвертый этаж всего‑то. Я свесился с поручней, дал очередью наугад. Заорали недовольные, заматерились, огрызнулись в ответ одиночными.
Все, жопа вареньицу с огурчиками.
Оттолкнув пошатывающегося «донора», подобрав его ПМ, взлетаю по ступеням наверх. Пятый, шестой, есть время пока они там на своих рассмотрятся. Да и осторожничать будут, я же обозначил свои возможности. Три трупа (в прошлом вооруженных!) как награды на подушечках. Не шути со мной, кто бы ты там ни был.
На седьмом сворачиваю направо — в квартиру над Узелковой, где и размеры встречать гостей позволяют, и компоновка знакомая.
Дверь закрыта, но заперта ли? Сбавив ход и на слух определив расстояние от погони, я надавливаю на ручку. Есть секунд десять, но… заперто. Да не гоните! После двух волн мародерств да и заперто? Где тогда следы неосуществленного взлома? Толкаю обшитую черным дерматином дверь плечом. Мертво. Еще раз. Затем с ноги. Блин, так и до истерики недалече.
И тут: бабах!!! Я как раз отступил на шаг, чтоб еще раз попробовать с ноги. В двери дыра — хоть голову просовывай, щепки полетели вперед как конфетти из хлопушки. Стой я прямо перед дверью, и привет предкам.
Наклоняюсь, заглядываю в дырень. Сидит дедуля перед дверью, седой, бородатый, на инвалидной коляске, в руках держит горизонтальную курковку.
— А–ну кыш отсюда, бесята! — со слюной сквозь плотно сжатые зубы.
Бесята…
На ощупь пробую ручку на двери за спиной, в которой на третьем алкаш на кухне отошел. Мало места, но не выбирать — скрылся в однокомнатке как раз когда на площадку полетел темный, тугой сверток. По форме словно пакет, в которых хранят кровь.
Взрывпакет — вообще‑то смешная взрывчатка, главный эффект разве в непродолжительном ошарашивании. Но если сделана умело, с подходящих компонентов и брошена в подъезде, то может иметь место и легкая контузия.
Впрочем, меня миновало. Хоть и грохнуло так, что стены задрожали и в ушах заложило. Стало быть, умелый делал. А это плюс один к их знаниям.
Шум, топот. В ответ два выстрела из дробаша, почти одновременно. Значит, дедульку не оглушило, или, может, глухого нельзя оглушить? В ответ одиночными: Бах! Бах! Затем очередью, пули со свистом дырявили дерматиновую отделку. Не зацепили, слышу как с характерным пустым звуком ударились об пол две гильзы.
Да может?.. На сторону света внезапно стал еще один престарелый воин? Глядишь, так и вовсе без меня обойдется. Пройдусь лишь потом, «грибочки» соберу, что там у кого имеется. Идеальный, блин, расклад.
А снаружи крики, захлебывание, шуршанье, будто волокут кого вдоль по стене. Только чего‑то дедульки не слышно. Что там моя дробовая артиллерия? Жив–не?
— Бес–сята, — слышу злобный шепот.
Так ржать стало охота, сдерживаться сил нет. Это ж надо, старичок с двустволкой отряд уделал. Даже если не весь — мне бы так в его годы. А те типа в С. В. А. Т. сыграть решили: взрывпакет бросили (файр ин а хоул!) и потом, небось, открыто повалили, врасплох Салмана брать. Открыть бы дверь да добавить, если кому мало показалось, но подожду пока. Тем более, секундомер вродь как остановился.
Воет один за стеной, как‑то как песню запевает: ааааа–га–га–га–сука! И затем по новой ааааа–га–га–га–сука! Еще кто‑то всхлипывает, да так жалостно, что хочется выйти его утешить, глупого–безрассудного. Ну чего ж полез, дубинушка ты пустоголовая? Вот теперь и ходи, как дурак, с щепотью дроби в паху.
Только затихло — бабах!!! Еще один взрывпакет! Гораздо ближе, под саму дверь старичку кинули. Спешный топот, крики. Выстрел из дробовика, но, видимо, мимо цели — никто не завопил от боли. Короткая автоматная очередь, заряд из второго ствола ушел в сторону, брызнуло стекло, хрипло ойкнул старик.
Все, миссия седовласого воина закончилась. Жаль. Дальше сам, Салман, сам.
Стрелка возобновила ход. Мысли потянулись за ней черным смерчем. В руках у меня остался лишь ПМ — с автоматом неудобно в узком коридорчике будет. Закинув «калаш» за спину, в безумии расширив глаза и громко засопев (да, я это от себя отметил!), я вырываюсь в дверь. Не хочу ждать, пока они меня найдут. Стреляю просто в мишени, не отличаю людей, не вижу их лиц и оружия. Этого всего для меня просто нет. Один в годах, плечистый, невысокий, ко мне повернут спиной. Пуля в затылок с полуметрового расстояния — не мастерство виртуоза. Упал. Секунда еще не закончилась. Другой молодой, руки свободны, вскинул ими пока поворачивался. Как зомби хотел на меня пойти? С небольшой черной дырки в височной области несильно брызнуло кровавым йогуртом. Парень пошатнулся, грохнулся, но я этого уже не видел. Двое лежали на площадке с противоположной стороны. Я поворачиваюсь к ним со скоростью волка в той давешней игре, где он яйца собирал. Как и предполагалось, один из них получил разряд дроби в брюхо, штаны окровавлены, в куртке десятка два мелких дырочек. Рентген не включай — каша в нутрях, однозначно не жилец. А другой, что носом хлюпал… чего‑то не пойму я. Согнулся в три погибели, голову руками накрыл, уши прижал, качается взад–вперед, что та детская лошадь на пружине. Испугался, что ль?
— Не убивай, не убивай, не убивай…
Отодвигаю ногой «сайгу», принадлежавшую парню с дырявым брюхом, поворачиваюсь обратно. Дедок сидел по прежнему в своем инвалидном кресле, только вперед наклонившись, «горизонталка» валялась у его ног, с кресла на пол тянулись густые маслянистые капли. Те двое с ранениями в голову сложились валетом у его двери.
Раненый затих, растянулся на боку, руки к животу прижал. Перестал завывать, успокоился, лишь лицо продолжало трястись в мелкой лихорадке. К запаху крови и пороха примешалась вонь пролитого желудочного сока.
— Поднимайся, — говорю я к последнему, став над ним с ПМом Кажана (думаю, это жирдяя было поганяло, ему больше шло) в руке. — Живо давай.
Медленно, с опаской, весь трясясь от страха, он поднял на меня окровавленное лицо. С правой стороны, от губы и до уха, ему словно кожу сдернули. Ага, кажись, понял я. Старик тут ни при чем. Пацан, на вид четвертак годков, слишком рано дернулся. Угодил под свой же (или братюни вона лежащего) взрывпакет. Обожгло харю добротно, респект пиротехнику.
— Мессер? — словно не веря глазам, спросил он. В его взгляде вспыхнули фонари облегчения и надежды. — Ты, что ль?
Мессер… Да когда ж меня еще так называли? Когда в нашей нацистской шворе каждый придумывал себе броский и брутальный ник. Лет десять назад. Тех, кто знал мой позывной, я тоже обязан был знать.
Сгребаю обожженного за воротник, поднимаю, придавливаю локтем в горло к стене, ствол — в темя.
— Что ты сказал?
— Мессер, Глеб… — он даже попытался улыбнуться. — Помнишь Славянское братство, Арийца — старшака вашего, Обера, Полицая?.. А я тебя сразу узнал. И эти твои, — он кивнул на мои ботинки, — «Доктор Мартенс», тоже узнал. Смотри, — он поднял свою ногу и я отметил, что «мартенсы» у него новее, и подошвы не так стесаны. — Я Фрайтер. Помнишь? Из «фирмы» Штабса.
— Из Штабсовых, говоришь? А сам старшак где? — пробиваю я его на подлинность.
— Дык, ты чего не знал? — он, казалось бы, с удивлением покосился на все еще упертый ему в башку ствол. — Еще в две тысячи седьмом антифакеры грохнули. В Москве, он к своим так было подался. После его смерти наша «фирма» и расползлась кто куда…
Ну ориентируется, конечно, в вопросе, хоть ты меня и убей, не припомню я никакого Фрайтера. Хотя даже если б и помнил, то никаких радостных воспоминаний он во мне своим появлением не растопил. Зря полагаться на то, что я его отпущу только из соображений когдатошнего единомыслия. Те времена давно сплыли, и совершенно никакой радости от встречи с представителем пережиточной нацистской своры я, разумеется, не пережил. Скорее всего, грохну как и остальных, бегущая строка ведь еще не исчезла — значит, все еще актуальна.
Почувствовал парень. Робкую полуулыбку с лица стянуло как бумажную обертку.
— Помнишь в две тысячи первом, апрель, когда вы с Арийцем и Славянским троих жидов из политеха отхерачили? — будто последнюю исповедь начал. — Один из них — Фельдман, одесский сам, помнишь? — вам тогда поклялся отомстить. У него батя был влиятельный, своя охранная фирма. Помнишь, как вам стрелу набили за автовокзалом? Вы пришли, а там рыл десять, качки е*учие. Славянский после того в «травму» попал, мозгами повредился, Арийцу челюсть в пяти местах, а тебя… Тебя помнишь, кто вытащил? — пауза. — Я, Мессер. Я тебя отволок; Штабс нас двоих прислал, но пацанчика, что со мной был, вырубили сразу. А я вытащил тебя тогда и ты мне сказал…
«Ты мне брат по крови$1 — полыхнуло в голове.
— Ты мне брат по крови. Помнишь?
Сука!.. Твою! Твою! Твою!!! Это что, специально, Господи? Ты меня испытываешь? Отвечу ли я добром на добро? Вспомню ли я, что этот пацан меня тогда от смерти спас?
— Кто эти люди? — не отпуская ствол, но, черт бы меня побрал, с заметным потеплением в голосе, спросил я.
— Это… мы все сидельцы. Я ведь тоже срок мотал. Ну, так и остались, нормально. Сейчас Каталов, авторитетный, там крышует. «Доги» нас вербануть пробовали, хрен чего вышло. Так что… Может, уберешь пушку? По сумке хватаем и расходимся каждый в свою сторону. Я — ниче никому, что видел тебя. Идет?
— У тебя ствол есть?
— Есть, — кивнул он, покосился на мой ПМ. — Такой же. У нас там в оружейке таких много осталось.
— Давай, — я протянул к нему ладонь. — Отдам, когда расходиться будем. И не вздумай выкинуть чего, что было тогда — было тогда. Другое время, Фрайтер. Неверно дернешься, череп продырявлю.
На ладонь легла тяжелая рукоять. Забавно. Стало быть, пока я к деду заглядывал, он мог бы меня и подстрелить. Ясно, что не потому он этого не сделал, что разглядел бритый затылок под шапкой, а потому что пережил мягкую форму контузии. Но все равно: два пункта против одного, дважды от него зависело жить мне или нет.
Ладно. Будем надеяться, я не ошибся. Опускаю ствол. Шмон по карманам усопших занимает минуты три. Раскрывать роток особо не на что: один калаш, одна «сайга$1 — беру только патроны, в железе дефицита нет. По верху слегонца прошелся, не углубляясь. Некогда. Надо бы отсюда побыстрее смотаться, зимой люди в два раза быстрее бегут на звуки стрельбы. И без того, уверен, к дому уже потянулись местные аборигены.
Блин, как же жаль квартиру Узелкова.
— Вниз, — скомандовал, кивнув, чтоб Фрайтер пошел первым.
Толстяк Кажан уже околел, сидя у стены около лифтового углубления, как жертва какого‑нибудь разбойного нападения девяностых. Его проверять даже не охота. Так, по быстренькому, по верхним карманам пробил — пусто. У тощего на ступенях был запасной магазин в ПМу, правда, неполный.
Далее берем по сумке, я ту, что побольше, с вытяжной ручкой и на колесиках (проверил — сверху в кульках спагетти, рис, банка консервированной перловки), Фрайтер, соответственно, что осталось. Тяжелые, мать, чего они там нагрузили?! Кирпичи, что ль под крупами? Иль слитки золотые?
— Ствол верни, — попросил он, когда за нами хлопнула входная дверь подъезда.
— На «крытку» пойдешь? — По большому счету мне все равно, куда он пойдет, главное — знать направление.
Кивнул, посмотрел в ту сторону, где его дожидались мрачные, холодные стены казематов.
— Пока там кантуюсь. А чего, хавать дают, «доги» не напрягают, наряд вот раз в неделю. Жить можно. Если что, могу и за тебя…
— Нет, — обрезал я, — как‑нибудь уж сам справлюсь. Держи.
Вернув ствол, вдруг захотелось пожать на прощанье пожать ему руку. Сложно отвыкнуть от древнего обычая, к которому прибегал каждый день десятки раз. Привет–привет, пока–пока, рукопожатие как необходимый жест. Кто не пользует — либо зазнавшийся козырек, либо банальная свинья. Рефлекс у меня и сейчас сработал, рука даже было дернулась, но — оп! — на место, несмиренная. Вместо рукопожатия — суровый, недоверчивый, сомневающийся взгляд, как красный сигнал светофора. Не шали, запрещено.
— Никому, понял? Сдашь - …
— Да чего ты, Салман? — Кровь на правой половине лица на холоде потемнела, загустела. — Я ж сам при понятиях. Не сдам, братишка. Мамкой клянусь.
Никогда не думал, что смогу так ненавидеть снег. Отрада для детей, ничем незаменимая декорация для новогодних праздников и просто умиление, когда крупные небесные клоки словно сквозь решето просыпаются землю. Сейчас это было сущим проклятием.
Куда ни пойди, все равно что хлебные крохи за собой рассыпаешь. Падла, наблюдательному снег все расскажет: налегке ли тягач или с мешком на плечах; когда ушел, куда, с кем. И что главное — не денешься же никуда. По воздуху ж летать не будешь.
Если кто забыл, то снегоочистительные машины нонче не ездят, тротуары никто не чистит, бабы–дети–старики по домам сидят, а ходит только кто? Правильно, тягач ходит. И не просто ходит, а куда‑то и по что‑то. Пустым редко возвращается. На жизнь не жалуется, потому что знает: будет бесцельно ныть — ничего не возьмет. А ничего не возьмет, останутся голодными дети. Термин «добытчик» по отношению к трудоспособному мужику теперь употребляется не только как фигура речи. Он реально добытчик, на которого — так уж заведено в природе — охотятся другие добытчики.
К чему я все это? К тому что за собой я на чертовом белом полотне оставляю не только следы «мартенсов», но и две дорожки колес. Пробовал сумку в руках нести — проваливаюсь в снег, да и об удобстве с мобильностью тогда нет речи. Просто проклятье какое‑то.
Смерклось. До дома немного–немало километра два. Нужно бы на хвост себя пробить.
Ускорив шаг, я сворачиваю за угол унылой пятиэтажки с разбитыми стеклами, и спускаюсь в подвал. Двери заперты, но со второго толчка поддаются, распахнувшись внутрь. Не люблю подвалы, не люблю с того самого времени как в юношестве приходилось там держать велосипед и каждый раз беря его или ставя перебарывая страх, но выбора особо нет. Нужно по–срочняку провериться, не увязался ли никто.
Нагнув голову, прохожу вглубь длинного коридора. Вытаскиваю оба ствола, но решаю, что пользовать их нужно в крайнем случае, когда стервятников окажется несколько. Сжимаю в руке подарочного «охотничка», кровь Кажанская мешает лезвию блестеть.
Запах здесь правда — только сейчас заметил… Ептыть. Да и под ногами что‑то путается. Шевелится… И пищит, чего сразу не расслышал.
Чиркаю зажигалкой, прикрывая тусклый огонек дрожащей от холода рукой.
Твою ж то мать! Ема, да здесь гребаное кладбище! Сука, сколько трупов… Скажи теперь, что юношеские страхи не материализуются. А я ведь всегда боялся в подвале именно на мертвяка нарваться!
Добрых полсотни человеческих тел валялись просто в проходе, небрежно закинутые сюда то ли халтурщиками–санитарами, то ли оставшимися после эвакуации людьми. Впрочем, и телами их назвать было сложно: после летнего кормления червей и насекомых, а теперь и мышей, накрывших их цельным, шевелящимся, серым ковром, им больше подходило название кости в клоках одежды. А еще я думаю, их тут было больше, в раза два больше. Света от прикрытой ладонью зажигалки было ничтожно мало, но и того хватило абы в полной мере ощутить себя гостем в преисподней. Видишь, даже мыши не разбегаются, они видят во мне свежую еду.
Как же не хотелось отпускать слабый огонек, теплящий мне ладонь, но пришлось. Пару минут, показавшихся едва ли не целым часом ожидания, я слышал мышиные восторги и недовольные фырканья, ощущал скреб когтистых лапок у себя на ботинках. Тут уже не до мнительности или психической стойкости, тут просто противно до сведения челюстей.
Но вот что меня в скорости утешило, так это то, что чутье волка еще не подводит. Говорю, чую хвост — знач, чую. Медленно так просовывается в подвал темная фигура, со стеной сливается. Умничек, поди, не из деревенских пнеголовых. Автомат у меня за спиной, но поверх бушлата; в левой руке ПМ, в проход направленный, в правой — нож. Приоритет, разумеется, в тихом съеме. Но если у него вдруг фонарь есть, и он сейчас на меня посветит, то, конечно, придется, из ПМа угостить. Но не думаю, что он фонарем воспользуется, скорее всего на звук пойдет, где‑то ведь я должен перебирать свой взяток? Метра три между нами, а коридор тут всего один. Если не сдрейфует и не развернется, сам на меня выйдет.
Пошел миленький, пошел. Тихо так, как привидение крадется. А фонарь‑то, по ходу имеется, потому как зашуршал по карманам, поклацал чем‑то. Я двинулся на него в тот самый миг, когда крохотный диодовый фонарик выхватил из темноты шевелящиеся человеческие останки.
— Мессер…
Нож несколько раз вошел ему в подбрюшину, он сдавленно вскрикнул, не сопротивляясь повалился в мышиное море.
— Надо было тебя сразу валить, ведь знал, что пойдешь, — говорю, ища у него по рукам оружие. — У тебя это было в глазах написано. Чего, мало взятка показалось, а?
Подняв упавший фонарик, я посветил ему в лицо. Плевок крови окрасил красным ему щеку, зубы, расширенные глаза дрожали внутри продавленных впадин.
— Я… — он вытолкнул сгусток, попытался улыбнуться. — Мессер, вот ты… реально дурак, я же… к–корешиться тебе предложить хотел… Думал, на пару зас–с… сядем где‑нибудь… А ты сразу… мне шутильник под ребра… Дур–рак, я же тебя спас т–тогда… — Он снова попытался улыбнуться. — А т–ты забыл. Сумка в семьдесят третьем дому, по Лерм… квартира пять–десят два….
Он заглотнул воздух рывками, жадно, а выпустил медленно и обессилено. На этом для Фрайтера было все.
Благодарный друг Салман по давнему знакомству помог ему с эвакуацией. Удивительно, что таким легким способом, а не отделив у него сначала голову от туловища.
Пистолета в руках я так и не обнаружил, оказалось, что он мирно торчал у него за поясом. Сзади. Доставать он его, по всей видимости, и не собирался.
Не знаю, как охарактеризовать то, что я сейчас чувствовал. Наверное, доминантным все же было желание выпить. Да чего там выпить — нажраться в свинью. Помогло ли бы, не знаю, но сейчас в бутылке финского «абсолюта», что валялся у меня дома, я видел некоторое свое избавление. Нажраться и вырубиться на сутки самое меньшее. Проснуться, снова нажраться и снова проспать сутки. Проделывать это до тех пор, пока ослик в моем мозгу, который все время ходит по кругу, не затянет узду и не подохнет к чертовой матери от удушья. Пока правила, созданные мною же самим, перестанут предписывать всем, повстречавшемся на пути, смертельные пилюли. Или — что уж совсем из разряда фантастики — пока, однажды проснувшись, не услышу снова голоса сотен прохожих за окном и шум машин. Пока снова не зазвонит телефон, а в розетке не появится электричество. Оно ведь так нам сейчас нужно… Заснуть, и проснуться уже другим человеком, никогда не знавшим, что такое жизнь в изоляции… Хочется верить, что такое время когда‑нибудь настанет.
Снова пошел снег. Я двигался по направлению к дому мало заботясь о маяке, что оставался позади. Если кто надумает проведать меня, пойдя по моему следу, я буду готов его встретить. Каждого, кто поинтересуется, что я там наволок. Пусть даже не сомневаются. Уж коль я убиваю даже тех, кто идет ко мне безоружным, то что говорить о тех, кто направит на меня вилы.
До дома оставалось меньше пятисот метров, я практически уже вышел на условную прямую, когда услышал голоса. Откуда‑то справа. Остановился, прислушался. Грубые мужские, настоятельно чего‑то требующие, пацанячий просящий, женский звонкий.
Пользуясь прикрытием сгустившихся сумерек, я оставляю свою сумку за колесом армейского «ЗИЛа», усопшего вместе с черным, обгоревшим зданием, и перехожу улицу. Тихо, стараясь не рыпеть снегом, приближаюсь к углу детского магазина «Фея», откуда идут голоса.
Отсюда точнее не разобрать, но думаю картина у нас такая: эти две фигуры побольше — «доги», у них и железо в руках, если глаза не изменяют; напротив пацан с девчонкой, щуплые, ссутуленные. Между ними сумка, навроде моей, и черный прямоугольный предмет, типа коробок спичек, только в раз десять увеличенный.
— Пожалуйста, отпустите нас, итак наскребли, что могли. По Келецкой везде пусто, тягачи обнесли все квартиры в высотках…
— Тягачи… — захохотал первый. — А ты типа хто, не тягач шо ли? Типа свое манатье перевозишь, да? Эмигрант увидел мир?
— Короче, хорош тут лысого мучить, — рявкнул второй. — Сумки подняли — за нами пошли. И никакого базара, ясно? А то, ля, сейчас уложу тут обоих, на том и вся эта по*бень закончится. Усекли? Спрашиваю!
— Послушайте, — тонкий девичий голос, — нам кушать совсем нечего, а еще бабушка дома есть. Будьте людьми, пожалейте нас, оставьте хоть часть.
— Да оставлю я тебе часть, оставлю! Хватай сумку, говорю, и вперед топай. На базе разберемся что к чему.
— Мы же с голоду умрем, отпустите нас… Ну пожалуйста…
Не вмешивайся, — говорю я себе. — Хватит на сегодня. Хорош. Довольно. Тут бы хоть свой взяток до дома донести без приключений.
Я уже развернулся чтобы идти, когда услышал глухой удар — который не спутаешь ни с чем другим, — и короткий женский взвизг. Девушка сидела на снегу, держалась рукой за челюсть. Над ней высился черный контур одного из «догов». Второй ударил парня сзади по ногам и тот навзничь рухнул в снег.
— Хорош скулить, сука!
— Не, ну скажите, чо непонятного? Может, я неправильно выражаюсь, а? Повторяю последний раз — взяли свое барахло и шагаете впереди. И не мычать, сказал!
Мой ПМ уже направлен этому самому грозному в голову. Чуть подойти только надо. А выхожу я как революционер из толпы — уверенно, дерзко, будто за мной тысячи измученных, но не сломленных диктаторским «дожьим» порядком мстителей, — даже не зная откуда это во мне взялось. Кина голливудского когда‑то пересмотрел, что ли?
«Доги», разумеется, на резвое рыпанье снега отреагировали быстро. Обернулись, да не ожидали. Непуганые еще, чувствуют за собой силу стаи. Типа, кто б ты там ни был, лучше тебе пройти мимо. Дешевле обойдется.
А я не мимо, я как раз к вам.
Выстрел первый: «дог» клюнул головой, икнул словно, по инерции пули провернулся как сверло. Завизжала девушка. Выстрел второй: нет времени прицеливаться, а потому пуля влетает в грудь, по пути вжикнув по висящему на груди автомату и выкресав искру. Потом еще две, примерно туда же. Свалился «дог», захрипел. Лежа весь утопленный в снегу, правую руку ко мне протянул. До глотки дотянуться пытался.
Парень к девушке — на четвереньках. Обнял, назад отвел, на меня глазами, полными белка, вытаращился. Да это сколько угодно — все равно хрен что разглядишь.
— Бери, бери… Только не убивай. Пожалуйста, не убивай.
— Да хто ж убивать тя буде? — вспомнил я слова старого полицая из фильма «Свои», которого сыграл Ступка–старший.
"Коробок спичек", как я и думал, оказался металлической, двадцатилитровой канистрой. Пошатал ею, заполненная примерно на три четверти.
— Это моя цена, — говорю. — А вы валите отсюда, да побыстрее, пока тут карусель не закружилась.
Отсоединив рожок (у «догов» был один автомат на двоих, у второго из кобуры торчал лишь ТТ без патронов; истратил уже на кого, гад?), я забираю канистру и по своим следам возвращаюсь к «ЗИЛу». Нелегко все это теперь будет дотарить до дома, но осилить эти пару кварталов уже обязан. Хоть там пожар, а дотащу.
Не, ну какого хера, а?
Идет бычок качается, по ходу не стремается. За мной снова кто‑то увязался. И, похоже, не думал этого скрывать. На снежном полотне слишком хорошо был виден черный силуэт. Метров сто расстояние держит, по моим следам шагает.
Все, задолбало! Я бросаю багаж, оставив в руках один «калаш». Не, это же не день — сущее проклятье какое‑то. Что за число сегодня, интересно? Надо бы отметить в календаре.
На колено становлюсь, откидываю приклад, упираю в плечо. Кто б ты там ни был — ты выбрал не тот маршрут, сучонок. Палец лег на курок, темное пятно в разрезе шкалы поправки. Снежинки равномерно ложатся на укороченный ствол.
Остановилось. Замерло.
— Не стреляйте, — донеслось оттуда писклявым девичьим голосом.
Твою… Ну не прав я? Не надо было оставить их на поживу «догам»? Я чего, на доброго Самаритянина похож, что ли? Чего они за мной тянутся? Фрайтер, девка эта, я что, на талисман, блин, похож? Вселяю веру в то, что передо мной, как перед иконой, мир стелется? Пули вражеские долетать не будут? Или «доги», как злые духи завороженного, обходить стороной начнут?
Автомат не убираю, но палец с курка снял. Фигуры две, идут как на завтра, с трудом попадая в намеченные мной продавлины. Желторотые птенчики, несмотря на то, что обоим примерно по восемнадцать. Неприспособленные, мягкотелые заморыши, знавшие о жизни и любви из контактов и наивных вампирских саг, они либо перерастут себя, либо жизнь перерастет их.
— Стой там, — сказал я, когда им оставалось шагов пять. — Какого хера вам еще надо?
— Мы хотели бы, — заговорил парень, — если это возможно, вас как‑нибудь отблагодарить… Если хотите…
Он замолкает, когда я подхожу к нему вплотную и смотрю на него сверху вниз. Примерно, как танк смотрел бы на посмевшую встать на пути «таврию». Лицо парня (почему‑то мне подумалось, что он мог бы быть студентом медуниверситета) поменялось. Как обычно меняется, когда стоя дома перед зеркалом ты отрабатываешь сценарии подката к девушке на вечеринке, а когда подкатываешь в действительности, понимаешь, что все сделал, конечно же, не так. И выглядишь в ее глазах как минимум глупеньким, несмешным клоуном.
— Тебе чего, делать нечего? Или жить надоело?
— Мы просто подумали, что раз пришлось бы все это отдать тем людям, то лучше… мы поделимся едой с вами…
— Чего ты несешь? — Я знаю, что перестаю быть похожим на добрячка–волшебника, но ничего поделать не могу. — Ты думаешь, что если б я хотел делиться с вами, спрашивал бы разрешения? У тебя ствол‑то хоть есть? — обращаюсь к парню. — Нож? Гвоздь? С чем ты ходишь? Вы похожи на парочку заблудившихся туристов. Следующая встреча с «догами» может стать для вас последней. Об этом лучше думай.
Я поворачиваюсь, чтобы идти. Дорожная сумка с канистрой меня заботят больше. Мне просто начинает казаться, что я никогда не донесу их до дома. Ну вот не донесу. Сейчас обязательно произойдет что‑то еще на этом говеном последнем отрезке пути.
— Мы просто хотели отблагодарить, — робко проговорил парень за спиной. — Если чего не так, простите…
Нет, ну не понимает он человеческого языка, а?
Я резко разворачиваюсь, сгребаю пухлый воротник его «коламбии» в кулак, наклоняю к себе. При этом ствол висящего у меня на шее калаша назидательно упирается уму в шею.
— Слушай сюда, дохлый. Мне все равно, что ты там хотел, ясно? Меня не заботит ни твоя жизнь, ни ее. Хочешь бесплатный совет? Забудь, на хрен, за слова «отблагодарить» и «пожалуйста». Они ни хера уже не значат. Запомни простые понятия. Чувствуешь, что должен — просто отдавай; чувствуешь, что принадлежит тебе — забирай. Есть другие претенденты — убирай. Нужно что‑нибудь — плати, но только не говори этого гребаного «пожалуйста». Если кому понадобится тебя убить — убьет, хоть ты произнеси его тысячу раз. Усек?
Парень энергично заклевал головой.
— А коль так уж сильно хочешь отблагодарить — ладно. Пускай твоя девка у меня отсосет. Ну как, идет? — выждал короткую паузу. — Так я и думал. Валите отсюда на хер.
Отступаю задним ходом, не спуская с них глаз. Затем подбираю свою ношу (руки как раз немного отошли) и тащусь дальше на свою Первомайка–стрит. Сигнальная лампа в мозгу не приветствовала такой самонадеянности как поворачиваться к кому‑то спиной, но я знал — ложная тревога. От этих ждать западляны стоило не больше, чем от двух оставленных посредь улицы пекинесов.
Когда я свернул на свою улицу, мне казалось, что я как тот космический рейнджер, который преодолел три галактики чтоб увидеть в иллюминаторе родную планету. В большинстве домов здесь пусто, а те, кто заняли соседские избы, меня знают. Не позарятся, можно расслабиться.
Сосед дядя Коля, бывший моряк, на Северном флоте тридцать лет ходил в помощниках капитана эсминца, курил на пороге занятой им хибары. Он всегда курил, стоя в одной тельняшке. Толстый дядька, крепкий, пышные усы вокруг рта в форме подковы, руки в плечах громадные, мясистые. Мороз до тридцати, говаривал, не замечал. Классно ему.
— Здорово, Глеб, — приветственно кивнул он, подойдя к ограде. — Ну что, взял чего?
— Здоров, дядь Коль, — говорю, закрыв за собой калитку. — Забрал. Бензы отлить?
— Не, есть еще. Батарейки, зараза, кончаются быстро. Не нарыскал?
— С батарейками туго. А у нас тут как, тихо все?
— Да куда там тихо, — устало ответил, затянулся. — Шныряют целый день, во все дворы заглядывают. «Доги$1 — уеги, всякой масти шатаются. Нужно искать другую точку, — говорит, качая головой. — Первомайская слишком обитаема. На днях с Нинкой переберемся где потише.
— Ясно. А «доги» чего, опять опись делают?
— Кто ж их знает, чего им не уймется? Пришли, посмотрели, за оружие поспрошали, кто живет где по соседям, и ушли. Зато шпану еле согнал с порога. Берут количеством, понимаешь? У самих рогатки, а на стволы лезут, ни хрена не боятся. Ей Богу, в следующий раз вмажу кому‑то промеж бровей и не посмотрю, что малолетка.
Я хотел было сказать, что уже давно не обращаю внимания на этот момент, но не хотелось лишний раз придавать своей мрачной тирании еще более черного оттенка. Не все могут пережить смерть ребенка, даже чужого.
— Хы, Глеб, к тебе, похоже, гости…
И чего меня в мороз кинуло? Нет, не такой, когда понимаешь, что тебе сзади ствол в затылок направляют. Другой какой‑то, пацанячий еще что ли, пережитый в далекой юности и уже хорошенько было забытый. Я еще не повернулся, а уже знал, кого там увижу.
По ту сторону калитки стояла девушка, и десять из десяти, что я знаю, кто она.
Что ты здесь делаешь? Зачем пришла? Как нашла меня? — все эти вопросы нагромоздились на краю моего разговорного органа, но так и не были озвучены из‑за предварительного статуса на них: «дурацкие». Это все были глупые вопросы не ожидавшего, что ему пофартит снять клевую чиксу, ботана. А мне отчего‑то совсем не хотелось казаться таким. Особенно после того, как обучал уму–разуму ее парня и казался в его глазах круче Стивена Сигала.
— Он мой брат… — сказала она, будто прочитав мои мысли.
Я открыл калитку и впустил ее в дом. Внутри было чертовски холодно. Все замерзло: вода, еда, кровать. Девушка была холодна. Я был холоден. У нее во рту было непривычно холодно. Но разрази меня гром, если когда‑нибудь еще в моей жизни под утро в комнате было так жарко как сегодня.

Глава 9. Побег 

27 октября 2016 г. 21.00 
3 года 4 месяца после эвакуации 
Нас накрыли.
Выбрали, в общем‑то идеальный момент, молодчаги. Мы с Руно как раз стволы опустили и друг на друга втыкали, будто бы сто лет не виделись. Прикрывали взгляды полупрозрачной пленкой скепсиса — будто бы решая, можно ли друг другу верить, — но на самом деле оценивали (угадывали в темноте) насколько каждый из нас симпатичен. И пусть она не спорит, я достаточно хорошо знаю женщин. Первое, что они учитывают при контакте с самцом, это есть ли в нем хоть капля брутальной сексуальности и насколько он в целом «ничего». Ну а что думал я, давно не бывший с женщиной, наверное и так понятно.
Потому я особо и дернуться не успел, когда через черный выход в банк, как спущенные с цепей питбули, ворвались трое. Оружие у плеча на девяносто градусов, фонари с‑под муфты стволов бьют яркими, слепящими лучами, движения точные, умелые. Работают слаженно: один остается на прикрытии у входа, идет замыкающим, первый держит на прицеле того, кто к нему лицом — Руно, второй — меня. Никакой излишней тупотни, не размахивают стволами, не подставляют друг другу под прицелы спины.
— Стоять! Не дергаться! Руки бросил! Ствол на землю!
Голос выставленный. Дай угадаю, «доги»? Причем, не изподворотное рванье, которое им на службу поступило (Гремучего банды вроде), а реальные вояки. Или у каталовских, может, заимелись спецы по вооруженному разбою? При любом раскладе, не юли, Салман, делай чего говорят, быть может дешевле обойдется.
— Чего стоим?! Рылом в пол, сказал! — рявкнул второй, и тут же последовал удар в спину, стегнули словно плетью по ногам.
Шов дал о себе знать, полыхнуло в боку, мать родная. Но мозг (надо сей запчасти все‑таки отдать должное) быстро переключил внимание на более приоритетные вопросы. Боль подождет, если есть шанс схлопотать пулю в затылок, верно?
— Приглашения ждешь?! Упор, ля, лежа, сказал! — А это уже не ко мне, зато есть возможность сблизиться. Руно ложится рядом, лицом к лицу. Да, все‑таки симпатичная кошечка, хоть и сразу заметно, что не ручная–домашняя. Коготки, небось, наостренные, и в глазах ни намека на страх, растерянность или подавленность. А еще от нее хорошо пахнет. Интересно, чем штыняет сегодня от меня?
— Кто такие?! Че здесь шаримся?
Пробили по карманам, стянули мой тощий рюкзак, забрали нож.
— Я — Руно! — сквозь зубы прошипела она. — Скажи этому уроду, пусть уберет ствол.
Ого. Вот тебе и коготки. Однако…
Заминка у меня за спиной была насыщена шуршанием форменной одежды. Перекидывались на мигах? Все, точно не каталовские ребята, уровень сто процентов не тот.
— Руно — это что? — спросил тот же грубый командирский голос, но заметно поубавивший в требовательности. — И не дерзи, ясно тебе? Уберут, когда скажу. Отвечай на вопрос.
Девушка вздохнула, поджала губы.
— Руно — это позывной. Еще вопросы?
— А это что за черт? — спросили тем же грубым голосом, имея ввиду, я так понял, меня. — Откуда он тут взялся?
— Сам спроси. Он говорящий.
Старшой недовольно процедил сквозь зубы нечто нелитературное. Тем не менее, от нее отошли, ствол убрали. Девушка поднялась на ноги, отряхнула одежду — армейские штаны в черно–серых пятнах камуфляжа, черную утепленную кенгурушку, — подняла с пола свой АК. При свете фонарей («доги» стволы поопустили, но все ж опасливо держали направленными в ее сторону), могу сказать точно одно: все‑таки красивая она, блин. Ухоженная, аккуратная. Челка по самые глаза, подстрижена на удивление ровно; волосы ниже плеч, резинкой сзади собраны. Да уж, повезло кому‑то за этот каштановый хвост лошадку погнуздать.
— Кто такой? — переадресовали вопрос мне. — Откуда?
— Командир, стоя удобней говорить. Может, я…
— А по печени если? — обрезали. — Кто прислал, отвечай.
Епт, ну и скажи, мил человек, Салман, оно тебе надо было??? Кто теперь на чьей стороне? И что ответить? Сказать, Жека такой‑то прислал? А в каких они с ним были терках, знаешь? Друзья? Или, может, сподручники воровского авторитета Вертуна, крышующего «конфетку»? Хотя… так если посмотреть, то на щелбанов Вертуновских не похожи. Больше на вояк, причем очень даже неплохо натасканных. "Доги"? Да, скорей всего.
— Висельник один прислал, — сообщаю.
— Откуда ты его знал?
Девушка вздохнула, губы дугой выгнула, всем своим видом будто бы сказав: «Ну и тупые вы, мужики, ну и тупые». И, знаете, хоть не люблю я слишком суровых баб (из‑за того, что становятся они похожи на мужиков), ей шла эдакая легкая сердитость. Сразу обозначала в ней женщину с характером, боевитую, дерзкую, самостоятельную. Возможно, в прошлом военнослужащую (раз у нее есть позывной), девушку в форме, умевшую навести толк как в вопросах обращения с оружием, так и со своей моральной устойчивостью. Редкое сочетание для мягкого пола, но я оценил.
— Ты чего, тупишь, что ли? Или вопрос повторить?
— На рынке в одной очереди стояли, — отвечаю. — Там и сконтарились. Он мне сказал, где дешевле.
Пауза. Снова вояки переглянулись между собой.
— Передал что‑нибудь?
— В кармане. Я встану?
— Пробуй. Только ствол оставь, и не глупи, тягачок. Если тебе верил Жека, это не значит, что я верю.
Скрипя от боли в боку — ощущение было таким, будто порвались на только нити на шву, но и все ткани вплоть до пяток, — я поднялся на ноги. Щурясь от направленного в лицо света, достал из нычки тот самый ключ. Отдавая, почему‑то пожалел, что не имею в кармане «эфки». Надо бы, в качестве сдерживающего элемента. Так бы колечко в зубы — раз, и точно имеется шанс целым выйти. А так уж хрен знать, чем все закончится.
— Он сказал от чего это? — совсем уж спокойным голосом спросил старшой.
Я помотал головой. Возникла нехорошая пауза. Один из фонарей погас, ствол вниз опустили, но командирский по–прежнему продолжал слепить, вынуждая щуриться и прикрываться ладонью.
— Запутал ты меня, тягачок. Раз знал, что петлянули Жеку, то на кой хер пришел? Маяк выставил. Ты ж ему, по ходу, уже ниче и не должен был. Или какой‑то свой интерес во всем этом есть? Только не начинай соплить типа совесть, то–се. Ладно?
Задницей почувствовал — от того, что я сейчас скажу, зависит жить мне или нет. Хотелось бы обдумать хорошенько, что и как ответить, кинуть на веса всю ту информационную ветошь, что накопилась в голове, и тщательно взвесить. Поразмыслить над тем, что отбросить, где приврать и о чем лучше не вспоминать вообще? Только кто ж мне даст столько времени‑то? И где гарантия, что даже если я выдумаю себе лучшую легенду, они в нее поверят?
Поэтому я отвел взгляд в сторону и вниз, абы свет не так резал в глаза, и ответил.
— А хрен его знает, командир. Сопли это для тебя или нет, а я обещал — вот и пришел. Жека, если что, жизнь мне спас. А еще мы оба — десантники. Что ж мне, в западляну было сходить сюда ради «голубого берета», тарелкой повертеть, что ли? Ну, просил разыскать Руно, тяжело, что ли? Найди — передай, я передал. Все, что дальше, меня не волнует. Своих забот хватает. В общем, если это у тебя ко мне все, то, может, я пойду?
Свет, казалось, стал еще ярче. Или то на дворе пуще стемнело? Я поймал себя на мысли, что давно так себя не ощущал. Будто на экзамене в школе, когда плел, все что знал и не знал, и вот теперь жду, думаю, прокатило ли? Хотя, по правде говоря, я ведь не лгал. Так что, коль случится оказия, пойду в котел вариться с чистой совестью. Ну, относительно, конечно.
— Дерзкий, говоришь? Это хорошо. Зовут‑то тебя как?
— Кто знает, Салманом кличут, — отвечаю, отметив, что этот вопрос есть бонус в мою сторону. — Имя Глеб.
— Винницкий сам?
— С Киевской я. Был когда‑то.
Командир подумал.
— Значит, послушай меня, Глеб. Вариантов у нас тут с тобой не шибко много. По–хорошему, сам понимаешь, шлепнуть бы тебя не мешало, чтоб не балаболил лишнего. Нам бы тогда спокойнее жилось, да и тебя лишняя инфа в черепок не жала бы. С другой стороны, Жека был нашим другом, мы его очень хорошо знаем. Если тебя в живых оставил и ключ доверил, хм… — командир качнул головой. — Хрен знает, может, и в натуре ты такой ответственный. По крайней мере, мне тоже на сволочь не похож. Ствол рабочий?
Я посмотрел на лежащий у ног «абакан».
— Дык чего ж не рабочий? А что, на службу зовешь, что ли?
— Да какая там служба? Просто, если тебя сейчас не грохнуть, то вариант только за собой тащить. Чтоб на виду был. По крайней мере, пока мы тут дельце одно не закончим.
— Ты че, комбат? — удивился один из подчиненных.
— Отставить, — в полтона, но достаточно монолитным голосом велел тот и затем вновь переключился на меня. — Ну и поможешь заодно, лишний ствол не помешает. Да только учти, Глеб, я наемникам, даже таким покладистым как ты, доверяю не больше, чем самодельной гранате. Затылок твой у меня на прицеле, так что дурить не советую. Короче, если ты с нами, то подымай пушку и пошли, если нет — можешь попробовать свинтить. Вдруг получится.
— Просто излучаешь оптимизм, — говорю, ощущая, что слова явно опережают мысли. — Насчет варианта — я оценил шикарный выбор между пулей в лоб и пулей в лоб. Только не говори, что это не так. Раз ты готов грохнуть меня только за то, что я принес сюда ключ, то не грохнешь ли по завершению этого самого «дельца»? Свидетели тебе что сейчас, что потом — один хрен не нужны. Так что если думаешь взять на понт батрака, чтоб отстреливался за мать родную, а потом отнулить его, абы не разбалаболил, то ничего не выйдет. В общем, давай, можешь закончить все прямо здесь.
Да. Как бы не дико было это осмыслить — готовность поймать пулю, — я к этому казался готов. По крайней мере, приму смерть не как трус или беглец. Быть может, это мне зачтется? А если нет, то хотя бы перед девкой этой не умру бараньей смертью. Все ж сам себе исход такой выпросил.
— Аплодирую твоей храбрости, — без каких либо эмоций в голосе, сказал командир. Ствол медленно, словно шлагбаум, поднялся и уперся мне чуть повыше кадыка. — Стойче, чем кажешься. Ладно. В порядке исключения, объясняю тебе, Глеб. Когда мы закончим «дело», будет все равно, что ты знаешь. Будь ты хоть трижды свидетелем–соучастником. Секешь? Нужны гарантии — мое слово и есть гарантия. Не веришь, упрашивать не стану. Выбирать тебе. А вообще… — он помолчал, заметно, что взвешивал весомое решение. — Можешь валить отсюда ко всем е*еням! Оставляешь все свое барахло здесь, и катись. Даже разбалаболишь если, то сри черт те в душу, уже ничего не изменишь.
Он опустил ствол и я, наконец, сквозь пузырящиеся перед глазами пятна, смог кое‑как разглядеть его лицо. Суровое, с парой–тройкой шрамов, как и мое, в глубоко посаженных глазах мерцает холодный огонек, губы поджаты, крылатые брови в позиции сосредоточенности, на лбу взбугрилась толстая складка. Ему было под сорок и он оказался ниже меня ростом. Зато с такой же прической, а точнее — полным ее отсутствием, в отличии от чубатых подчиненных. Странно ли это, но в глазах его я прочел то же самое, что у Жеки в тот момент когда впервые его увидел. Готовность совершить нечто такое, на что он не был запрограммирован. Что‑то похожее на немой призыв к восстанию. Предупреждение о безвозвратности и масштабности грядущих действий и влекомых ими волнообразных последствий.
Значится, не в одиночках Жека диверсии проворачивал? Вояки с «конфетки», стало быть, огрызаться начали, свое вернуть хотят? Похвально, похвально. Только вот мне‑то какая разница? Нет, армейцы, конечно, не такие звери как остальное отребье, примерявшее черную форму, но ведь в принципе‑то ничего не поменяется. За что мне жизнью рисковать, участвуя в их подпольной деятельности?
— Комба–ат… — растерянно протянул тот самый из подчиненных. В голосе бренчит образумление: мол, че делаешь, зачем маяка в живых оставляешь?
Но комбат никак не отреагировал. Он просматривал в этот миг меня насквозь. Можешь идти, только не червоточь, — говорила за него образовавшаяся тишина.
Девушка не выдержала. Для нее вся эта затянувшаяся процедура оказалась совсем невмоготу. Возможно, она бы на месте кэпа не стала бы рассусоливать. Бах! — и готово. Или наоборот — послала бы к чертям, едва у нее оказался бы ключ. Или…
Свет был слишком ярким, но я увидел ее темный силуэт. Чертыхнувшись, она двинулась к черному ходу, дерзко взмахнув на прощанье своим конским хвостом. Черт бы меня! Я ведь не пацанчик со скамьи школьной, чтоб за цыпами да на корточках. А сама мысль, что эта девушка сейчас раз и навсегда исчезнет с моего радара — словно игла в задницу!
Кто такая? Зачем ей этот ключ? И вообще — что, твою мать, со мной такое???
— Я подниму? — спрашиваю, вопросительно поглядев на комбата. — Чего ему валяться?
Командир отступил на шаг назад.
— Только не забывай, Глеб, доверие на дороге не валяется. А поможешь ежели, в долгу не останемся. За это ручаюсь.
Нож вернули. Осмотрительными взглядами подчиненные угостили. Но в состав диверсионной группы все ж приняли. Комбат пропустил меня вперед, как и обещал — держа мой затылок на чутком контроле.
А едва мы вышли черным ходом из банка, началась вторая серия нашего приключенческого сериала. Под названием «Папали-2». И в этот раз, похоже, влипонс гораздо более говенен. Тут тебе не адекватные вояки, профессионалы. Кое‑что другое…
Полукругом рыл десять стояло, на расстреле, что называется, прямо за углом здания. Так, что выходишь — и вся шеренга под огнем. Фонари у комбатовских, ясное дело, уже были выключены, лиц не видать. Зато нас засветили, как медведей в цирке.
Чиста–пацанский говор выдал сразу принадлежность расстрельщиков к казенным стенам:
— О–па–ча! Шо тут у нас, а–а-а? Петушочки на курятничке? Шо, в очко играли? Ну‑ка, пушонки свои на землю, и на два прыжка назад. И быренько, чтоб я не нервничал!
Думается, что мы бы могли затеять с ними другой разговор, чай, комбат не призывник, шрамы не от бритья получил. Да и оружие мы исправно к плечу приставили. Но… у них был козырь, который сразу бросался в глаза. Девушку с позывным Руно держали перед импровизированным строем, приставив к виску пистолет.
Попалась, блин?! А не надо было фордыбениться, доказывать, что бабские нервы по прочности чуть прочней капроновой нити. Вот и получается!
— Назовись, кто говорит, — сказал комбат.
— Типа понятия чтешь? Шпыра говорит. Только в базар не уводи, исполняй шо сказано. Скажи шоб петушата стволы приземлили, если мозг этой курочки в цене.
— Послушай меня, Шпыра. — Комбат пока что держался достаточно хладнокровно. — Ты прежде, чем пасть разевать, узнал бы на кого наехал? Может, из «конфетки» по казематам твоим с миномета шарахнуть, чтоб вежливости научился? Что скажешь? Или пусть сам Вертун на чифирок заглянет? Девушку отпусти, поговорим.
— Да чо ты мне мажешь, служивый? — Судя по тону, не пробило Шпыру на измену. И это реально уже плохо. — За кого принимаешь? Этого вона, в «пятнах», — он кивнул на меня, имея ввиду, наверное, камуфляж, — за ким левом хомутал? Я не подслухивал, но и ты не особо шептал, верно? Мутишь ты, мутишь чой‑то, а? Вертуном прикрываешься? А пахан‑то твой как, в нюхах, шо ты тут движуешь? Здается мне, шо ни хрена. Так шо давай, не чепушись, ствол на землю, и отошел назад. И петушки твои за тобой.
— Выполняй, — тихим голосом сказал комбат и первым положил «калаш» на асфальт.
Три часа отсиживания в холодной камере не прошли даром. Старлей Трофимов — тот самый, что забирал у меня нож, — несмотря на изначальное недоверие, все же многое прояснил. Даром, что шепотом и при обилии отборного мата. Зато доходчиво.
Комбата звали Юрий Коробов, раньше служил в учебном корпусе, в Десне, носил звание капитана и, соответственно, командовал отдельным специальным батальоном. Короб готовил салабонов для миротворческих миссий, в которых участвовала Украина. А когда потянул «африканец» и начались массовые беспорядки, его, как одного из немногих оставшихся на службе офицеров, прикомандировали в Винницу. С целью проведения отбора среди добровольцев из числа гражданских и их последующего обучения (стало быть, есть кого винить за набор в ряды «догов» черни беспризорной и зечья, не пожелавшего под крышу к Каталову идти). Во что это все потом вылилось, хорошо известно.
Со слов Трофимова, Жека долгое время искал способ сбросить неправильных «догов» со счетов. Так чтоб раз и навсегда. Да только довериться было некому — вояки на базе уже ничем от гопоты не отличаются. Превращаются в конченное быдло. И чем дальше, тем больше на гнойник бывший личный состав «конфетки» становится быть похож.
Сам Короб, старший литеха Трофимов сержант Бакун, Жека и еще десятка два человек, что остались на "конфетке" - из числа несогласных, тех, что в слив не пошли и с воровской отребью не слизались. Со слов Трофимова, Жека с делился мыслями только с комбатом, остальные лишь догадывались — слишком высока ставка. Была и есть. Да и сейчас от чего ключ они так и не знают, а о роли в Жекином задуме девушки ни сном, ни духом, как говорится. Просто Коробову верят — и они, и те несогласные, что остались на базе. Комбат для них всех в авторитете, служили вместе в Десне, где‑то в миссии за бугром бывали. Потому и доверяют.
Любопытно, конечно, что за цацка эта Руно и что за дельце. Но, как оказалось, может это и к лучшему, что Жека скрытничал. Парней‑то допрашивать наверняка станут, вона Короба более полутора часов держат. Мало ли что они выдать могут, не зря же вели отдельно от комбата?
Одним словом, к чему‑то мы идем. А вот к чему именно…
Девушку бросили к нам минут через сорок. Взбудораженную, разъяренную, похожую на медведицу, у которой похитили детенышей. Если б не связанные за спиной руки, она, казалось, набросилась бы на приведшего ее быкообразного конвоира. Став посреди камеры, наискось разделенную ширящейся полоской света, она будто бы выбирала кому из нас троих первому врезать берцем по зубам. Ее лицо накрывала тень, но, тем не менее, предчувствие было таким, будто целится она именно в мою небритую харю.
— Петушочки, на выход, — приказали гнусавым, прокуренным басом.
К числу обозначенной категории людей мы себя, естественно, не относили, а потому команда конвоира оставалась без выполнения. Какое‑то время.
— Ошибся дверью, урка, — ответил сержант Бакун, и мне почему‑то показалось, что зря это он. Не хочешь считаться петухом — не отзывайся, но хамить человеку с оружием, для которого грохнуть тебя, что мимо писсуара сходить… Ну, хрен знает, ежели честно.
Громадина с ментовской дубинкой в руке второй раз не повторял. Вломившись в камеру, он отбросил девушку на стену, и, замахнувшись, ударил сержанта по голове. Тот только и успел, что выпростать в защитном рефлексе руки. Конечно, это была тщетная попытка. Все равно, что выставить на пути поезда знак «стоп» и надеяться, что он его остановит. Лейтенант вскочил на ноги, попробовал оттолкнуть здоровяка, но этим лишь переключил его на себя. Твердый резиновый жезл опустился ему на спину, ударил по ребрам, затем еще два удара пришлось по затылку Бакуна. Остановил здоровяка лишь его кореш, когда он вознамерился хлобыстнуть сержанта по лицу еще раз.
— Хорош, не переусердствуй. А вы — бегом, сказал! — рявкнул он.
Мы поднялись, Трофимов помог тяжело дышавшему сослуживцу удержаться на ногах. Две кровавые струйки сбежали вниз по того бледному лицу, в глазах возникла размытость, словно от легкой стадии опьянения.
— Ты оставайся, — здоровяк ткнул в меня ментовской дубинкой. — Хуле с тебя толку.
Когда лязгнула массивная металлическая дверь, в камере снова стало темно, как у негра в известном месте. Через щель в неплотно прикрытой «кормушке», внутрь камеры проникало лишь тусклое оранжевое мерцание, достаточное абы отличать предметы от серых стен.
— Допрашивали? — спрашиваю.
— Не чаем с плюшками угощали. Развяжи.
Приблизившись к ней сзади, я не мог не почувствовать, как дернулся пацан у меня в штанах. Тут бы хоть по заднице ладонью хлопнуть, все ж сдачи не даст, но заставляю себя сдержаться.
Узел на руках у нее затянут туго, вязали будто действительно боялись, что глаза выдерет. Но нам ведь не впервой, развяжем.
— Слышь, а кто такой Чирик? — спрашиваю, на ощупь пытаясь отыскать концы веревки. — По ходу, он здешний. Должен был сказать мне, где тебя искать.
Честно говоря, я потому и спокойный такой до сих пор, что где‑то в душе надеюсь на халяву вопрос решить. Поэтому очень не хотелось бы услышать, что Чирик тут дежурная задница для голодных абреков.
— Меня не надо искать, — ответила она. — Я сама нахожу кого нужно. Не заметил?
— Послушай, — я оставил узел, повернул девушку к себе лицом, — вообще‑то я по–нормальному с тобой говорить пытаюсь. Чего бухтишь?
— Он брат мой двоюродный, — будто бы речь шла о чем‑то постыдном, сказала она. — А по совместительству «договской» информатор, его Жека с Коробовым здесь стукачом поставили. Он и маякнул Коробу, что кто‑то сигнал подает. О том, что ты подал сигнал, мне маякнул наш общий знакомый. Надеюсь, понимаешь, о ком речь?
Призрак.
— Все, узнал, чего хотел? Развяжи теперь.
Она повернулась ко мне спиной и я снова поймал тот же импульс снизу. Да, давненько не попадалась мне такая бойкая и притязательная. Шлюхи с «дома на углу», которым заведовал сутенер со стажем по прозвищу Кот, невзирая на стаж, не обладали и долей шарма, которым магнитила к себе эта девушка. Кстати…
— Зовут‑то тебя хоть как?
Она ответила не сразу. Выдержала, как это им — фемен — подобает, интригующую или как там ее еще назвать паузу. В какой‑нибудь иной ситуации, возможно, предложила бы угадать с трех попыток. Типа, у меня тогда появился бы шанс сыграть в Нострадамуса.
— Ольга.
— Приятно, — я умышленно кашлянул. — Познакомиться. Меня Глеб, если что.
— Это я уже слышала. Скажи лучше, за ким чертом ты ввязался в эту историю? Надо было уходить, пока такая возможность была.
— А чего за «ким»? Может, за «кой»? Надеюсь, у тебя вакантно? — напрямую спросил я.
Веревки упали на пол, и она тут же повернулась ко мне лицом. Слегка наклонив набок голову, будто бы сомневаясь, что правильно расслышала, она свела брови к переносице и уставилась на меня. Шпилила пристальным взглядом, будто я спросил ее невесть о чем.
— А это тебе еще для чего? — Ее брови подскочили, на губах появилась кривая, ложная улыбка. — К себе, может, пригласить хочешь? Носки стирать некому, что ли? Или в батарею совать надоело?
— Да не. Просто мы тут в камере двое. Мало ли что может случиться. Чтоб муж ревнивый потом за мной не сбегался.
— Ой. Если ты волнуешься за это, обещаю — не буду мешать тебе фантазировать. Ты же привык делать это наедине, верно? Я отвернусь, если что.
— Ну, отвернись. Руки на стену и попу ко мне. Так тоже пойдет.
— М–м, так ты типа умелец со всех сторон? А справишься, тягачок?
— Как раз и проверишь.
— У–у, а это было уже страшно. Красная шапочка вся дрожит при виде волка. Что ж он с ней сделает?
Как я уже упоминал при раскладе примерно сходном, есть момент, при наступлении которого нужно действовать. Не отвечать дерзостью в ответ, пусть бы каким хлестким эффектом она не обладала, а именно действовать. Если не пораженно отползать с поджатым хвостом, то хотя бы встать на ноги. Ага, как тот заяц, по которому волк в небезызвестном мультфильме, начал шахматными фигурами шпулять. Продемонстрируй намерение, подымись, и будь готов к дальнейшим действиям, иначе с высоты еще больнее падать.
Я вдавил ее собой в стену. Вроде как машину при краш–тесте. От неожиданности или боли Оля сдавленно вскрикнула. Ее каштановый хвост враз оказался намотанным на мою руку. Издав утробный гул, прошедший через ноздри, я оттянул ее голову назад и вниз. Не давая высвободиться, наклонился к ней и впился в ее пухлые губы. К маниакально–страстному ощущению, возникшему от прикосновения к ее устам, на языке возник солоноватый привкус крови. В одночасье щеку и шею обожгло — как тигр лапой провел. Удар коленом, что должен был расшибить во мне мужское начало, пришелся по внутренней части бедра. Спасло лишь, что не оказалось места для размаха. Хвост ее ни на секунду из руки не выпустил.
Она отбивалась достойно, колошматила меня кулаками по спине, пару раз угодила по лицу. Странная вещь, обычно, когда попадаешь в аварию, мозг просто отключает записывающую функцию — не помнишь потом ничего, на глаза в хаотическом порядке выныривают лишь обрывистые фрагменты разной продолжительности. Когда творишь что‑нибудь под адреналином — происходит то же самое. Но в сей раз я превратился в некое устройство, которое улавливало абсолютно все: от шорохов под подошвами моих «мартенсов», минуя частое и громкое Ольгино дыхание, разнобойный стук сердец и заканчивая хохотом каталовских отморозков где‑то на другом конце вселенной. Я увидел, заметил и проанализировал все до мельчайших подробностей, но в основном ее глаза. Как меняется их выражение с крайне–возмущенного, окунутого в темный соус злобы и отвращения в… мстительный? Отвечающей той же монетой.
Спустя всего пару секунд, потребность в насильном ее удержании отпала. Напрасные попытки отбиться обессилели, пружинный стержень в ней перестал стремиться встать в исходное положение. И язык ее, наконец проникший ко мне в рот, оживал там, становился смелей, обретал игривость и азарт.
Дышала она громко, часто, ее упругая грудь под моей рукой вскакивала и опускалась с четко определенной частотой, будто изнутри ее толкала мощная помпа. Она втягивала мои губы в себя с такой силой, что мне стало до умопомрачения любопытно, что же она вытворяет с кой–чем другим. Хотелось этого уже, прямо здесь. Сейчас. Почему бы и нет? Поставить ее на колени и — как следует, не сматывая с руки ее ухоженные каштановые волосы! А затем уложить и прямо на этом бетонном полу, до онемения конечностей…
Мне показалось, будто бы она этого хотела сама. Возможно, даже больше, чем я.
Но металлический скрежет сзади сработал как вой сирены посреди тихой ночи. Вмиг расцепившись, мы должно быть выглядели так, будто нас на самом горячем месте застукал ее отец.
Кто‑то приоткрыл «кормушку» и заглянул внутрь. На захудалом, морщинистом лице сквознуло непонимание и даже (хотя с какого это перепугу?) гадливость. Будто он застукал за этим делом скрипящих костями стариков. Уж не знаю насчет себя, может, во мне больше искрился гнев за неуместное вмешательство, но на лице Ольги было написано: «Отрицаю! Ничего не было!» Стандарт для девок, правда? Или, может, энергетика стен на нее так повлияла?
— Олька, блин, — возмущенно прошипел смотритель. — Вы чего там творите? Делать больше нечего, что ли? Нашли время.
— Руслан, — она оттолкнула меня с пути, рывком приблизилась к двери. — Ты сможешь нас вытащить?
— Да вы офонарели вообще, — он с опаской посмотрел сначала в один конец коридора, затем в другой. — Какого гоблина вы начали там с капитаном мазами ровняться? Ништяковей места не было?
— «Мы», да, — раздосадовано кивнула Ольга. — Это Коробову, которого ты поспешил осведомить, захотелось в штурмовика поиграть. Допрос затеял, потом добровольцев нанимал. — Она облизнула прокушенную губу, положила обе руки на дверь, наклонилась к кормушке: — Ну так что, братец? Вытащить сможешь?
— Вытащить. Каталов сейчас бойцов этих допрашивает, хрен знает, что они ему начешут! Тут сам на измене весь, не знаешь, что дальше будет. Сдадут — писец мне.
— Не сдадут, — заверила Ольга. — Не совсем идиоты же.
— Да ладно. Они чо, именем Ленина поклялись, может? Пальцы отрезать будут — всех засветят.
Чирик помялся с ноги на ногу, почесал затылок.
— За тебя, если что, попробую потереть, а остальные, — он кинул в меня все тем же презренным взглядом, — нехай сами думают. Гопота, блин, попались, что сурки.
— Да не надо за меня тереть, — качнула она подбородком. — Дверь открыть можешь?
Чирик снова метнул шальной взгляд в оба конца коридора, затем раз пять в приступе слепого бешенстве ударил себя двумя пальцами (как крестящийся католик) в висок.
— Ты смыслишь вообще, о чем гудишь, сестренка?! — С вытаращенными глазами он напоминал мне Рябу, когда тот нервничал. Причем у этого так же само: один становился размером больше и более выпучивался. — Два десятка х*ев на вахте! И одно окно отсюда. Тут загребут если — черепа вскроют. И тогда уже никто не отмажет…
— Дверь открыть сможешь? — не церемонясь, вмешался в семейные разборки я. — Остальное — не твоя забота…
Трофимова с Бакуном привели через минут десять. Бросили, как два мешка, прямо у входа. Ногами перевернули чтоб лежали лицом вверх, здоровяк–конвоир сплюнул лейтенанту на грудь, оглядел нас с Олей презрительным оком.
— Шо, жаришь ее тут? — блеснув крупными желтыми зубами, он задержал взгляд на выглядевшей действительно будто ее только что отымели Ольге, почесал мотню. — Поделишься если шо, а? — Хохотнул, лязгая дверью и добавил уже будучи с той стороны: — Да куда денешься.
Мы помогли парням подняться и сесть. Да уж, отметелили их что надо. Бакун выглядел как с креста снятый, лихорадило им, кровью харкал, потроха, верняк, не на месте. Лейтенант выглядел более уцелевшим, ему, естественно, тоже досталось, но видать больше кололи Бакуна. У зеков на это чутье развито — они лучше всякого мента определяют слабое звено и бьют именно по нему, чтоб разорвать цепь. Тут дело даже не в том, что Бакун имел низшее звание, он выглядел как обычный доморощенный парниша. Нет, не шалопут, не вконтактный задрот, по телосложению не слизень — крепкий, кряжистый, но… В лице есть что‑то доброе. Такой поднимет котенка и найдет для него место за пазухой, в то время как Трофимов пройдет мимо, а кто‑нибудь вроде меня — поднимет с ноги на воздух. И именно по этому критерию его определили в идеальные языки. Небось рассказал что‑то? А ведь хорошо, что Короб своих подчиненных на дистанции держал. Вот и пригодилось. Наверное, сам рад, что в курс их не ввел. Все ж теперь спокойнее дышится.
Когда сержант наконец отрубился, оттащенный нами в дальний конец камеры, мы с лейтенантом присели у той же стены, закурили. Ольга стояла чуть поодаль, спершись спиной на стену и скрестив руки на груди.
— Как он там? — спрашиваю. — Не зазвенел?
— Не–ет, — качнул головой Трофимов. — Стас даже если б знал чего — хрен бы выложил. У него с этим тварьем личное. Он скорее подохнет, чем им прислужится.
Ну это дело такое, — думаю. — Подохнет‑то может и подохнет. А сунут ржавый гвоздь в головку, расскажет, где у мамки родинка. Сейчас ведь только антракт, отпускать‑то они нас хренушки собираются. Еще раз на допрос потянут под утро, как раз когда организм пребывает на пике расслабленности. По себе зечье знает, многие годами проходили через это. А коль вояки еще не заговорят, то на измор возьмут. Не случайно Ольгу здесь оставили — с целью предел ее психологической устойчивости приблизить и нервные струны подрезать. Когда три дня парашу не вынесут, она сама к ним попросится. А мы тут, наверное, к тому времени уже глотки друг другу перегрызем.
Ну это при худшем раскладе. У нас ведь имелся козырь в рукаве, который если не ссыканет в кеды и сдвинет засов, то кто знает?..
— Уйти он сможет?
— В каком смысле «уйти»? — повернул ко мне голову Трофимов.
— В прямом. Если бежать придется. Короба где держат?
— На нарика этого рассчитываешь? — поняв о чем речь, грустно улыбнулся лейтенант. — Не в обиду, сестренка, — поглядел на оставшуюся неподвижно стоять Ольгу. — Забудь, Салман. Даже если он и откроет, то бежать отсюда нереально. Узкие коридоры, решетки на замках, лязгают что проклятые, по тихой не откроешь. Акустика тут будь здоров. Если ты в курсе, мы в позапрошлом году их пробовали взять, обурели они тогда до предела. Мы сюда пару бэшек подтянули, пулеметчиков взяли. Думали, хули тут у них: «макаровы» да эс‑ка–эсы, броников один на десять рыл. Думаешь, взяли? В этих коридорах три отряда по восемь человек полегло. И если б только наемники. Кадровые офицеры, командиры отделений, опытные, обученные. Их почти голыми руками тут уделали, заточками порезали.
— Послушай, как тебя зовут? — чувствуя, что еще немного, и его слова убьют во мне всякий оптимизм, спрашиваю я.
— Серегой зовут.
— Послушай вот, Серега. Я когда говорил «уйти», уже об этом всем подумал. Отряды‑то отряды. Дело в другом. У вас там, в «догах» в основном…
— Мы не «доги», — покосился на меня Трофимов, кровь у него на лбу засохла и стала напоминать потрескавшуюся штукатурку. — Я в разведполку спецназа зам командира роты был. И ни о каких «догах» никогда не слышал.
— Да не о том я. У вас там в «д…», — чуть не сорвалось вновь. — В основном — кто? «Вованы», пехтура, сверчки из нацгвардии, рядовой состав? Это если не считать наемный сброд. А тебя же Короб, говоришь, готовил? Так к чему готовил, Серега? Из блиндажа гранатами кидаться? Или, может, с плена уходить, и комбата, если что, вытащить? Знаешь, что эти уроды с пленными делают? Слыхивал, чтоб отпускали кого‑нибудь? Ваши на фонарях вешают, а эти — гирлянды из черепов вдоль казематных стен растягивают. Думаешь, тебя отпустят? Даже если кто из ваших, с «конфетки», замечется, Каталов им сразу выложит за что вас взял. Я‑то такое дело, меня даже, как видишь, на допрос не берут, а вот с вами что будет… Подумай, Серега, подумай. Отпускать нас не будут. Надо пробовать свалить.
— Знать бы хоть цену всей этой мутки, — с оттенком сожаления в голосе, сказал лейтенант. — Может, прояснишь что?
Я также посмотрел на Ольгу. Задержал на ней взгляд дольше, чем это было необходимо, чтоб понять, что она не ответит. Проигнорировала, всем своим видом показала, как достали ее подобного рода вопросы.
— Не скажет, — констатировал, махнув рукой Сергей. — Уж если нам Короб не рассказал, значит, что‑то действительно охренеть какое секретное.
— Намекни хоть, оно того стоит? — не переставая пялиться на нее, спросил я.
— Для него — да, — всматриваясь в определенную точку перед собой, ответила она. — Для тебя — не знаю. Но ты ведь не ради того же, что и они, согласился, ага? — Поймала меня хитрым, сдержанным, но одновременно каким‑то демонически–обольщающим взглядом. — Так что, если я правильно все поняла, то для тебя тоже. Имеет смысл.
— Что ж ты такого умеешь‑то, а? — Лейтенант поднялся на ноги, подошел к Ольге. — Может, ты ведьма какая‑то? Порчу на все это шобло навести можешь? Или гипнозом владеешь? Прикажешь им со стен прыгнуть? Чего ради с тобой возиться, как с цацкой? Это же из‑за тебя нас сюда заперли! — Опа. А это уже звучало не совсем дружелюбно. Похоже, лейтенантов поиск виновного нашел свою цель. — Если б психи свои не показывала, в лапы бы к этим гориллам не попала!
— Что…
— А Короб тоже: выполняй. Какого хера выполнять? Валить их надо было. Убили б — хрен с ним. Так нет же — куда ж тут стрелять? Куколку нашу могло задеть!
— Что?! — Ольга отпрянула от стены, руки как‑то по–пацанячьи назад отвела. — Из‑за меня?! Тогда какого хера вы там свое гребаное шоу устроили? Ты же первый орал так, что тебя на Вишенку было слышно. Я потому и ушла, что на твой ор мог набежать кто угодно! Разведчик, ля! Тебе в песочнице в разведку ходить!
— Что ты сказала? — старлей положил руку ей на плечо, сгреб ткань в кулак.
— Серега. — Я попытался втесаться между ними и был готов блокировать его на тот случай, если он вздумает ее стукнуть (а это ведь в наше время запросто, я же сам был на пределе совсем недавно). — Хорош. Успокойся.
— А у тебя что, со слухом проблемы, коммандос? — продолжала язвить Ольга. — Понятно тогда, почему ты так орал. Не зря петушком назвали.
Ударит, — мелькнуло в голове. — Теперь точно ударит.
— Серег…
Хук полетел справа. Свободная его рука мелькнула у меня над головой. Оттолкнул я старлея как раз в тот момент, когда его кулак должен был достичь цели. Он встал посреди камеры: натужно сопит, ноздри раздуты, глаза вытаращены, голова вперед наклонена, руки дугами — словно букву «Ф» изображал. Бывалым объяснять не надо, что это не просто стойка, это как удар в гонг, означающий начало боя. Остановить человека в таком состоянии может разве что разверзнувшаяся под ногами земля.
— Успокойся, — я протянул к нему пятерню, хоть особо на позитивный исход не рассчитывал. — Не надо все усложнять. Слышишь?
Он сделал шаг и оказался со мной лицом к лицу, между лбами не всякая муха пролетела бы. Наклонил голову, так чтоб видеть Олю.
— Еще один звук, сука, — он направил в девушку за моей спиной указательный палец, — обоих тут загашу. Понятно? — выровнял голову, заглянул мне в глаза. — А ты еще раз попробуй такое повторить, защитничек, ля! Будь ее воля, она бы пришила тебя еще там, сразу. Адвокат тут нашелся.
Видать, наверху наши ангелы–хранители дрались, что нас тут миновало. Я не то чтобы особо стреманулся, но, положа руку на сердце, все ж не хотелось затевать драку со спецназовцем (имея залатанный бок) и обретать в этом каменном аквариуме еще одного врага. Пусть остынет немного, поуспокоится, поговорим тогда.
Убедившись, что Трофимов отошел на безопасное расстояние и принял окончательное решение не причинять нам телесных повреждений, я повернулся к Ольге. Порази меня двести двадцать, если выглядела она хоть чуть обеспокоенно или хоть мелькнуло в глазах сожаление о содеянном. Ее будто бы насмешило то, что только что произошло. Как если бы ее от внешнего мира отограждало пуленепробиваемое стекло. И попытка Трофимова ее ударить закончилась бы поломанной кистью разведчика. Иначе я совсем ее не понимал. Может, она не совсем дружит с головой, невзирая на то, что в глазах мерцают огоньки холодной адекватности.
— Зачем ты так? — спрашиваю так же, шепотом.
Она наклоняется ко мне, прикасается губами к моему надорванному в давних драках уху.
— Ну ты ведь защитил бы меня, а Глебушек? — Ее язык скользнул по внешнему ободку ушной раковины.
Теперь намек на улыбку возник на моем лице. Ах ты ж, блин… Испытывать меня? Ну, ладно. Ла–а-адно.
Сержант Бакун пришел в себя где‑то около часа ночи. До состояния идеальной бойцовской формы ему еще было далеко, но и на сдувшегося тюфяка он не был похож. Такой еще повоюет, несмотря на то, что отделали его не щадя кирзы.
Засов на дверях скрипнул в час тридцать. Худой, как щепка, ссутуленный, горбатый, на темном лице грубые складки — вокруг рта сложены ровно как парные кавычки, вытянутая огурцеобразная голова, казалось, с трудом удерживалась на тонкой шее — вот он какой, Чирик. На вид, старше Ольги минимум лет на десять, а то и больше.
По лицу братца было легко прочесть, что решение далось ему с трудом. Скорее бы, не далось вообще, не подумай он в последний момент о сестре. У нарков, как известно, сестер нету, при нужде он и маму родную в рабство сдаст, но кто знает — быть может, у него кроме сестры‑то более и нет никого?
— Минут сорок есть, в полвторого смена постов, по–любасу кто‑то подкатит сканернуть вас, — сообщил он.
— Чего это вы тут мутите, пацаны? — морщась, держа ладонь на лбу, спросил сержант.
— Валим, Антоха, — Сергей первым выскользнул из камеры, обернулся на Чирика. — Где капитан?
— В лазарете держат, — Ольгин брат посмотрел на Трофимова с вопросом. — А тебе чо, надо типа?
— Надо. Без него не пойдем.
— Да ну нах? — делано округлил глаза сиделец. — Так валяй, я покажу где это. Сходишь, освободишь Морфея. Ты же у нас Нео, да? Умеешь от пуль уклоняться?
— Покажи, — проглотив сарказм, сказал Трофимов. А сам размял шею, будто в спарринг готовился. Затем оглянулся на сержанта, скептически замерял меня, будто бы говоря: кто? этот? да этот сейчас во все дыры ломиться будет абы побыстрее свалить отсюда. Хотя повода я ему не давал. Коль уж зарядился в обойму — стреляю в одну цель.
Девушку же старлей обошел вниманием, будто и не было ее тут вообще. Может, сам знал, что она рискнет? А, может, и все равно уже было.
Чирик повозился с дверью, расковырял замок, имитируя картину самостоятельного побега. Типа мы через приоткрытую «кормушку» при помощи каких‑то двух ржавых железок открыли камеру. А вдруг проконает? Главное, чтоб раньше времени никто не решил навестить нас, проверить, как мы тут обустроились в новых апартаментах. Дверь, всяко, он прикрыл плотненько, чтоб сразу в глаза не бросалось, и повел нас в западную часть «зверница», как здесь называли главный корпус комплекса.
Шли крадучись, по натертым до блеска бетонным полам, скользя вдоль глухой стены. «Летучая мышь», оставшаяся висеть у нашей камеры, потеряла силу своего желтого, нервозно мерцающего света неожиданно быстро. Буквально в метрах пяти стало темно до непроглядности, а серые бугристые стены, и без того никогда не излучавшие тепла, похолодели еще явственней.
Специфическая энергетика в таких местечках долго хранится. Пусть там что за стенами, а тут все равно запах смерти, одиночества и безумия слышен в разы отчетливее. Годами поглощаемая каменными стенами аура угнетения, подавленности и насилия разряжается во всех, кто нарушает ее покой.
Двойная клетчатая дверь в паре с глухой металлической, имеющей на одной из створок квадратное зарешеченное окошко, встретили нас в конце блока. Она не была заперта на замок, но открыть их так, чтоб и случайный (который запросто мог стать палевно–смертельным) лязг и скрип не вырвался из старых пружинных щеколд, оказалось задачей непростой. По крайней мере, абориген Чирик возился с обоими замками минут десять. За это время дважды кто‑то поднимался–спускался по ступеням, что по ту сторону дверей, отчего мы в немой панике занимали позиции для внезапной атаки. Еще раз кто‑то пьяную девку волок, хохотали, будто из кабака освежиться вышли.
Хоть бы не стал ее тут пыжить, — подумалось. И судя по реакции остальных, они подумали то же самое. Миновало, к счастью.
Ступени, едва–едва освещаемые мерцающей где‑то на первом этаже свечой, с одной стороны просторного квадратного тамбура уводили вниз, с другой — вверх, рядом переход в другое крыло. Все обложено решетками, решетчатыми дверями, по полу лестничной клети тянулась неширокая красная полоса — идти заключенным ранее надо было строго по ней; красные пунктирные полосы по бокам и надписи «Не переступать!» свидетельствовали о суровых внутренних правилах. Тут же, в тамбуре на стене имелись надписи «Выход во двор» и стрелка, указывающая вниз, «Корпус ?2$1 — над переходом в соседнее крыло. И «Лазарет$1 — с указанием на третий этаж.
— Вам туды, коль чего, — прошептал Чирик. С издевательской усмешкой на губах, указал Трофимову на надпись. — А кому на свободу хочется — пошли за мной.
Интересный расклад. Уже который раз за последние сутки. Ольга, по всей видимости, собралась за Трофимовым, будто ей кровь с носу нужно было рисковать жизнью и освободить Коробова. Сержант как‑то неуверенно держался на распутье, и да и нет, видать, в свои силы не верил. После «допроса» еще не полностью очухался. А я‑то вообще стою как на дамбе — прыгну, а там куда течение вынесет.
— Значится, герои? — хитро, по–зековски осклабился Чирик, заглянув каждому из нас в лицо. — Сестренка? Ну–ну. Ладно, если что, я тут, внизу буду.
— Ствол долгани, — попросил Трофимов.
— Больше ниче? Если вас перехерачат, чтоб сразу усекли, кто дверь открыл? У меня ствол паленый, так что звиняйте пацаны.
— Руслан, дай ствол, — с нажимом сказала Ольга (будто это она была у него старшей сестрой) и протянула к нему раскрытую ладонь.
— Ни хрена, сестренка.
— Тогда хоть перо, — говорю я.
Чирик глаз прищурил, голову наклонил, посмотрел на меня так, словно я ему предложил деньги в разведение бройлеров вложить.
— А не потеряешь?
Пустая трата времени, один хрен не даст этот зек своего кнопаря. У них — сидельцев — вообще насчет этого тумблер в крайнем положении заклинил, глупо надеяться, что Чирик поступится принципом. Такой свою заточку не даст даже колбасы нарезать.
Чувствуя суховатую горечь во рту от прилива адреналина, я шагнул вслед за Трофимовым на ступени к третьему этажу. Ну все, я в деле, хочется того или нет.
Пригнувшись, дабы не мелькнуть в окнах, прошли по соединительному перегону между двумя зданиями.
Блин, что по молодости. Уровень опасности почти не ощущается. Стремно, и не более того. Как на американских горках. Будто бы уверил кто, что нет, не пристрелят. Или что патроны у всех каталовских холостые.
«Лечебный корпус$1 — значилось на прямоугольном плафоне лампы дневного света над входом.
— Трое, — шепнул Трофимов, заглянув в забранный решеткой квадратный иллюминатор. — Оружия вродь как нет, две бабы с ними… Вижу херово… А–а, работают. — Ухмыльнулся старлей. Оглянулся на нас. — Ну чего, пацаны, вечеринка в стиле хеви–метал или ботан–пати? Ты как, Антох?
— Да в норме я, в норме, — проведя руками по лицу шепнул Бакун.
— Ну тогда, летс рок, — Трофимов втянул воздух через ноздри, нарочито громко выдохнул и сомкнул указательные пальцы с большими. — Дзен…
Затем, не посвящая нас в свои планы, мол, не дети, сориентируетесь по ходу дела, постучал кулаком по двери.
— Да че вы там мутите, безответные фраера? Отковыривай дверь давай. Быренько.
Я остолбенел. Конечно, это было круто. Так точно репродуцировать акцент давешнего сидельца. Не будь я с этой стороны, и сам повелся б. Но если в действительности старлей не владел кунг–фу на уровне сэнсэя (а судя по тому, каким он пришел с допроса, это не так), то тогда эта выходка — просто всплеск глупости и экстрима. А хотя всякое бывает.
— Не понял… — один из бойцов, подтянув штаны и, отстранив девку, пошел к запертой изнутри двери. — Ты там еще кто такой, а? Кому это не спится? Спрашиваю!
— Меньше вопросов, — не теряя нужной тональности, подчеркивающей особую харизму здешнего говора, обрезал Трофимов.
— Гуляш, ты что ли? Чо борзишь там, ля?
— Да я, я, открывай, давай.
Я нервно сглотнул ершистый ком, застрявший где‑то на основании языка, когда стражник выглянул в окно. Мы с Ольгой и Бакуном стояли в темном углу, где нас, в принципе, не должно было быть видно, но если у него есть фонарь… то нам жопа.
Скрипнул замок, тяжелая дверь со скрежетом отползла на ржавых петлях, открыв неширокий проем. Нет, фонаря у него нет, или батарейки пожалел (что в принципе, оправданно, ведь кто же может еще шнарить по казематам ночью, кроме своих?).
Впрочем, наманалово он распознал сразу. Во–первых, в черной «дожьей» форме мог быть только «дог$1 — местным взападло было бы носить мусорские мундиры. А во–вторых, наметанный глаз распознал, что силуэтов тут несколько. Впрочем, воспользоваться случаем быстрой адаптивности он все равно не успел. Трофимов коротким тычком направил кулак ему в незащищенное горло. Глаза конвоира выкатились, он наклонился вперед, будто собирался блевануть, и тут же угодил лейтенанту в руки. Обвив ему шею правой рукой, Трофимов прижал бедолагу к себе и резко им вскинул, вродь как хотел на воздух поднять. Послышался глухой хруст, тело конвоира обмякло, руки провисли.
На все ушло не больше двух секунд. М–мать. Ни лишнего движения, ни звука. А хорошо, что я не раздразнил его в камере, да?
Тихо клацнула дверь. Я хотел было не дать ей захлопнуться, но старлей поймал меня за руку.
— Оставь, — шепнул.
— Э, Баянист! — донеслось оттуда. — Чего там?
Двое других, оттолкнув качающихся в алкогольном угаре женщин, встопорщились, замерли посредь коридора как два чучела. Прислушиваются. У одного тускло сверкнул в руке матовый короткоствол.
— Слышь? Баяни–и-ст! Чего за дела? Гудяш?
Из ближайшей к ним палаты появилось еще двое. Взлохмаченные, на ходу одеваются, спали небось.
— Чо орем? — недовольно спросил один из них, видать, старше по масти.
— Да что‑то там колотится… Баянист, ля!
Бакун проверил карманы лежащего лицом вниз на ступенях Баяниста, вытащил из‑за халявы нож, посмотрел на нас, покачал головой. Больше ничего нет.
Ничего, и этого хватит.
В тот же миг дверь скрипнула вновь. Тут уже не до тихой, надо врубаться на полную катушку. Будем надеяться, их в лазарете всего четверо.
Первого Трофимов с коротким «Н–на!» ударил ногой в грудную клетку. Держась руками за дверную рукоять и косяк, он вложил в удар максимум мощности. Взмахнув конечностями, тот громко хыкнул и полетел спиной на своего напарника. Сбил его как кеглю, вместе свалились на пол.
— Чо за нах?! — те двое, заспанные, рванули к нам.
Прыгнув на лежащих, Трофимов выхватил у того, что был сверху, из руки ствол. Ударил им же в область виска. Второй как раз приподнял голову, намереваясь встать на ноги. Старлей словно на лету по мячу ударил. Что‑то нехорошо под его берцем хрустнуло. Хотя я бы не стал удивляться, если б бошка урки покатилась в дальний конец коридора.
Бакун, ворвавшись в лазарет сразу после напарника, метнул изъятой заточкой в бежащего. Поймав лезвие в ямку меж ключиц, он резко остановился, отклонился назад, на ногах пошатнулся.
Тот, что бежал вместе с ним, сначала было к нему ринулся, но увидев торчащую из шеи заточку, отстранился. Понял, что ничем не поможет дружбану. А затем развернулся и дал деру в противоположный конец лечебного корпуса.
— Салман! — метнул в меня тревожным взглядом Трофимов.
Да я и без него знал. Беглец — мой, я рванул за ним, словно у него была кнопка, а у меня — взрывчатка на шее. Бабы, стоявшие досель на полусогнутых и с приоткрытыми на четверть глазами, похоже, наконец, врубились, что происходит. Одна из них завизжала, когда я пробегал мимо.
— Епа–а-а… ть сука–а-а!! — да так до костного мозга пронзительно, что я не мог на нее не отвлечься. Тем более удирающий подарил мне лишних пару секунд форы — зацепился за оттопырившийся край линолеума и распластался на полу. Я схватил матерящуюся бабу за одежду, потянул на себя, закрыл рот ладонью.
— Заткнись, а то на хрен удавлю! — прошипел сквозь зубы.
Вторая стояла в охренении, выкатив на меня глаза. Спущенные штаны у нее болтались ниже колен, черный мохнатый треугольник контрастировал на светлом теле. Никакой реакции у меня это не вызвало. От обоих штыняло давно немытым телом. На подоконнике у них за спинами все еще дымился водный бульбик, запах горелой травы в жутком коктейле смешался с замшелой телесной вонью.
Кроме буля там стояла недопитая бутылка водки с парой граненных стаканов и разложенная на газете нехитрая закусь.
Я еще только думал, что предпринять, когда черная тень мелькнула справа. Чьи‑то руки легли на голову той бабы, что молчала. Резкий поворот, хруст костей, как если бы кулаки размять. Тело упало, словно из него стержень вытащили. Бутылка, подхваченная с подоконника, разбилась у той бабы, что я держал, на затылке. Я прищурился, ожидая салюта осколков, но их не последовало — бутылка как «Титаник», раскололась пополам. Донышко полетело на пол, туда же выхлюпнулись остатки спиртосодержащей жидкости. Закрывать рот больше не было смысла, грязное тело вывалилось у меня из рук.
Трофимов? Нет, давай еще одна попытка.
— Он! — Ольга пробуравила меня взглядом, розочкой от бутылки указала на поднявшегося бегуна.
Ни хрена себе скрытые таланты. Лихо, однако.
Я бросился за везунчиком. Невзирая на боль в боку и то, что громыхали мы оба копытами как сбежавшие из зоопарка антилопы, нагнал я его быстро. Он успел крикнуть «Шух..!», когда я поймал его за куртку и потянул на себя. Ударил по ногам ниже колен, швырнул на сторону. Он влепился руками в стену, перекатился, толкнул спиной дверь операционной и ввалился внутрь.
Тут все еще пахло медициной: запах резины, въевшийся в стены запах спирта, привкус хлора и йода. Невзирая на то, что шкафчики с медпрепаратами давно обчищены, в операционной, — насколько позволяла видеть и делать выводы лунная ночь, — соблюдался первозданный порядок. Видать, не обжили (читай: не засрали) зеки, не устроили тут гадюшник как везде, куда ступает их лиходейная нога.
Заимев секунду на переосмысливание положения, зек понял, что у него есть единый вариант выбраться: убить меня. В руке у него блеснул нож. А я же второй раз за одну неделю лишился своего верного дружка.
— Ну чо, хмырек? — хитро блеснул зубами здешний, подманил меня свободной рукой. — Валяй, чего буксуешь? Смелее. Подходи, — он стал повторять движения обезьяны, раскачивая головой и поочередно выбрасывая перед собой обе руки. — Галстук самый матерый подберу. Ну, бивень, ля.
Я пошарил глазами в поисках чего бы использовать, но как назло, ничего подходящего не разглядел. У меня была возможность отступить назад, выйти из операционной. А там бы хоть и Трофимова аукнуть — зачем в героя играть?
Но, емае, как же? Чего я, малолетний мандражуй какой‑нибудь, что ли?
Уйдя от парочки запугивающих атак, я перемещаюсь так, чтобы операционный стол с подвешенным к потолку хирургическим светильником оказался между нами. На белой тележке все еще растлан марлевый отрез, валяется подржавелая местами белая ванночка с тампонами, но, блин, ни одного, инструмента на поблескивающей хромированной подставке. Как так?! Где хоть зажим, не говоря уже о скальпеле?!
— Салман, — негромко позвали с коридора. Издали кто‑то, вродь как Бакуна голос.
И шум возни оттуда. Скрипнули ржавые завесы.
Зек отвлекся, стрельнул глазами в черный дверной проем. В тот же миг я швырнул в него ванночкой. Не особо надеясь, что попаду. Но иногда мне все же везет — тяжеловатая металлическая посудина отлетела, ударившись ему прямиком в центр лобешника. Это как в той варгеймовской пошаговой стратегии, когда после удачного хода дается еще один ход. У меня появилась еще одна секунда для действий. Схватив ту самую хромированную плоскую подставку под хирургические инструменты, я наклонился и ударил ею зека по руке. Лезвие зазвенело по щербатому кафельному полу. Сам он резко отдернул ушибленную конечность, будто я брызнул на нее кислотой.
Образовавшаяся заминка дарит мне еще одну возможность. Я прыгаю через операционный стол, валю сидельца с ног.
Сука, как же жжет зашитая рана!
На! На! Злость заставляет меня сдавливать зубы с такой силой, что начинают неметь челюсти. Кулак правой руки опустился раз десять подряд, нос сидельца наклонился на бок, в кровавом месиве проглянула белая кость. Но гребаный зечек и не собирался сдаваться. Он вцепился руками мне в голову, нащупал большими пальцами глазные ямы. Я ударил его еще раз, на всякий случай головой мотнул, прежде чем понял, что придется отступить. Если глазки дороги. Резко дернулся назад, не помогло — с–сука, гребаный клещ! — приподнялся, скосил, наконец, его руки. И тут же ощутил удар ногой в грудь. Потеряв равновесие, я отлетел на операционный стол.
Жжет! Как же грызет зверь в боку!
А зек явно не вчерашний. Мордельник, видать, привыкший к подобной профилактике. И по хрен, что нос налево смотрит, на общей мобильности это никак не отражается. Вскочив, как подожженный, он не стал тратить время на поиски заточки (на что я так рассчитывал), а сразу бросился в атаку.
Я хотел было встретить его с маваши, но, япона–мать, опоздал. Он нырнул мне под ногу, принял ее на плечо и, навалившись всем телом, толкнул назад. Я перелетел через операционный стол, шмякнулся спиной на пол, но свободы это мне не подарило — зек продолжал цепко меня удерживать за ступню, прижав ее к груди. Попытка выдернуть ее силой не увенчалась успехом. Как и попытка отбиться свободной ногой.
Зато изобретательность зекана поразила. Свободной рукой он дотянулся до провисшего над операционным столом светильника, похожего на упитанную летающую тарель, и рванул его вниз. Знал, видимо, что‑то. Тяжелая хрень, вырвавшись из потолка, что называется «с мясом», рухнула на меня. Удар не шибко болезненный получился, так, разбилась на макушке пара ламп. Кусок бетонного перекрытия разбился рядом — вот это уже повезло. Пыли известняковой лишь во все легкие втянул. А, ерунда.
В следующий миг сиделец уже был рядом. Перепрыгнул через операционный стол, что твоя обезьяна. Что‑то там прошипел в лютости, захватил в клещи мое горло, сдавил. Вжал большими пальцами кадык вглубь шеи. Выигрышная позиция, однако. Могла бы быть. Почему «могла бы»? Потому что если бы он был умнее, он бы понял, что я позволил сам ему так сделать. Я ткнул острый длинный осколок ему прямо в глаз. Попал с первого раза, хоть бил просто на удачу.
Зек коротко верескнул, отпустил меня, подорвался. Сантиметра три инородного тела в мозгу, я так понял, не добавляют комфорта. У меня тоже кадык встал на место не сразу, поэтому и дышать на полные легкие задышал не сразу. Но на общем моем положении ни это, ни боль в ране, не сыгралось. Я принял вертикальное положение как тот игрушечный футболист на пружине в настольной игре далеких советских детей.
Одноглазый крутнулся было на месте, должно быть выход искал, держа в руке окровавленный кусок стекла. Но сделал лишний поворот и вместо выхода повернулся на меня. Мне ничего не стоило вогнать другой кусок стекла ему в шею. Сбоку, как желобок в мартовскую березу.
Матюгнулся, на колени рухнул, затряс растопыренной ладонью над стеклом, будто боясь к нему прикоснуться.
— С–сучара! — прошипел.
— Да ну брось.
Ногой я прочно загоняю торчащий кусок внутрь. От удара зек сваливается набок, в лошадином галопе стучит ботинками по полу, обеими руками пытается нащупать край стекла. Влажный хрип лишь отдаленно напоминает знакомые слова.
Даром. Не старайся. Крикнуть ты уже не сможешь.
Я оставляю его в операционной, закрыв за собой дверь. А сам пулей в конец коридора.
Да только… Где же вы, пацаны? Вспомнился приглушенный оклик Бакуна: «Салман!». Вспомнилась возня, стук двери. Топот.
Лужи крови на затертом линолеуме, валяющиеся на полу трупы зеков — у одного ступня с определенной ритмикой пошаркивает по полу, — и двух воняющих застоенным болотом баб…
Пусто. За дверь, на ступени — никого.
Пригнувшись, возвращаюсь через тоннель. Ема, от беглецов и след простыл. В темноте не разобрать даже в какую сторону ушли. Кинули.
Твою мать… Твою мать! Твою мать!!!

Глава 10. Объект 

28 октября 2016 г. 02.40 
3 года 4 месяца после эвакуации 
Сколько у меня оставалось времени? Как долго мне оставалось жить? Когда осы обнаружит, что в их гнезде затерялся чужой? Да уже, Салман, уже. Слышишь там, сверху, шухер? Скоро завертится шар голубой. Удачи, браток.
Удачи.
На первом этаже горит керосиновая «летучая мышь". Слабенько пыхтит оранжевый фитилек. Жлобский светильник едва освещает г–образную площадку с затертыми линиями на бетонном полу. Металлическая дверь в небольшом коридорчике справа заперта, за ручку дернул — глухо. Наверное, с той стороны захлопнули. Или вообще не открывали? Может, каким другим маршрутом ушли? Метнулся налево — решетка, наружный замок висит, громадный, увесистый. Точно не сюда повел Сусанин беглецов.
Оставалось еще заглянуть за угол — вдруг там счастье? Но сверху грямзнули сталью и я застыл. Кто‑то спехом вышел из лазарета, на ступенях остановился. Тишина. Увидел еще одного дружка со свернутой шеей, наверняка пульс проверяет. Сюрприи–и-из!
— Твари… — донеслось сверху. Негромко, но подавленно как‑то, будто единого кормильца машина сбила.
Он там один и это уже неплохо. Вона, как ритмично застучал в дверь «зверинца», наученный.
— Какого хера там? Открой кто!
В другую сторону метнулся. Задолбил ногами по железу.
— Слышь, э! «Догаря» увели! Открывай, Бирнач, трезвей, сука!
О–о, блин. Сейчас тут, чую, начнется. Бежать бы за угол посмотреть, может, как раз открыто? Я только сдвинулся с места, как лошачок застучал копытцами вниз, прямиком ко мне. Бежать тут нет смысла, это тебе не поля кукурузные, не приначишься. Да и у этого, может, ствол имеется?
Провертев заржавелое колесико, я перекрыл светильнику дыхание. Надо отметить, он вообще слабо выполнял свою функцию, но без него стало еще хуже. Словно накрыл кто гигантским ведром, как мышь в хлеву. Единственное здесь, замызганное, запыленное, да к тому же забранное решетками, окно между этажами пропускало сквозь себя лунного света не больше, чем сквозь грязную мешковину. Впрочем, успел я в последний момент — еще потоптался бы секунду, он непременно бы меня заметил. А так эффект внезапности сыграл против него. Правда, он мог оттуда орать начать, охрану по тревоге поднимать. Спалит меня тогда вообще, считай, за безцень. Так что тут надо быстренько, чтоб не выкупил замута.
Я нарочито громко дергаю решетку, так чтоб она издала свой фирменный хлипающий звук, и высовываюсь на ступени. Изображаю потревоженного лентяя.
— Шо тут за дела? — сонным голосом спрашиваю у застывшего в промежутке лестничного пролета бойца. — И хто лампу погасил? Сквозят тут, заняться больше не хер чем. Искра йе?
— Жига имеется. — Голос этот сыпкий, хриплый теперь я узнал. В моей голове сразу же завертелись катушки памяти, отматывая тот момент, когда я впервые его услышал. — А ты там хто такой, чой‑то пения не узнаю? И шо на погребах мутил?
Во, блин. Так тут погреб? Чуйка, чуйка, не молчи. Что отвечать? А он напрягся, по карманам зашуршал. Зажигалку ищет? Или ствол? Если первое, то все равно вряд ли для того, чтоб дать мне подкурить. Сейчас подожжет, хана, Салман.
— Мутил, ля. Лучше раздупли шо за движуха, Шпыра? — в последний миг вспомнив, от кого совсем недавно слышал этот хриплый голос, я подымаюсь по ступеням. То, что я знаю его погоняло, парня успокаивает. Но то, что он не узнает меня, все еще держит его в натянутом, предбросковом оцепенении.
— Да шо–шо, «псята», по ходу, на лыжне! Жмуров вона полный лазарет! А хрен кого тут добудишься!
Я приблизился на расстояние, достаточное чтобы дотянуться до его вытянутой руки. Что в ней, пистолет или зажигалка? Нащупал. Зажигалка.
— Попал ты, Шпыра.
Хватаю его за рукав на запястье и делаю резкий рывок вниз. Попутно локоть правой руки адресую ему в голову. Он выкрикивает что‑то от неожиданности, теряет равновесие. Дважды ударяю его, навалившегося на меня, по печени, бью «мартенсом» с металлическим носком ему по ногам ниже коленной чашечки. Зажигалка полетела, кувыркаясь, вниз. Шпыра одной рукой поймал меня за шиворот, другой пару раз попытался расшибить кулаком мне лицо. Как‑то там меня назвал. Бесполезно, зачек, я сейчас не чувствую боли и явно не подвержен ранимости от изощрений твоего сквернословия.
Четкий удар в подбородок и очередной тычок по колену, наконец, вынуждают зека отпрянуть от меня и, согнувшись, повалиться на колени. Не давая ему возможности дотянуться до ствола или что у него там еще, этой же ногой адресую удар по ребрам сбоку. Он падает лицом вниз, на ступени.
Как же скверно, что нет ничего под руками‑то, а!
Упав, Шпыра сразу же принимает упор лежа, чтобы встать. Оглянулся, блеснул белыми зубами. Правым «мартенсом» я подбиваю ему одну руку — как одну из опор водонапорной башни, — и наваливаюсь сверху.
— Сука, это за «петушочка», — шиплю.
Сгребши жирные волосы в кулак, с ускорением опускаю его голову на ступени. Хватило одного раза, чтобы очередная его попытка принять вертикальное положение сошла на нет. Батарея села. Хруст неоднозначно намекнул на перелом носовых хрящей. Но устроил пламенную встречу в бетонной ступенью я ему еще раз десять. Последние — просто в невменяемом состоянии, когда вроде бы понимал, что уже нет надобности, а рука как чертов станок — вверх–вниз, вверх–вниз!
Сплюнул в потекшую по ступеням темную лужу, быстро прошарил у Шпыры по карманам. Е–е, бейби! Выигрышный билет попался — торчит ствол за поясом. На ощупь, так «форт» наш, винницкий; ствол вообще коротенький, «десятка» по ходу. Ничего, и на том спасибо. Запасная обойма есть, но по весу судя, неполная. Ага, а вот еще и ножичек. Не охотничий, конечно, но хай буде такой, уже лучше, чем ничего.
Вниз. За угол. С надеждой.
Я так и не узнал, была ли закрыта тяжелая железная дверь на замок — двое уже стояли в проходе, за ними зиял темный провал. В руках держали керосиновую лампу, пламя в ультраэкономном режиме, абы только видеть куда идешь. Желающая верить в сказки часть моего воображения подпитала веру в то, что это за мной вернулся Трофимов с Бакуном. Наивный чукотский мальчишка, да?
— Стой! — рявкнул один из них. В руке второго, не обремененного светильником, сверкнуло оружие. Автомат?
Я выстрелил первым. В голове пронеслось: «Идиот!!!», но был ли у меня другой выход? Эхо выстрела раздалось по всей лестничной клетке. Зато короткой вспышки достаточно чтобы я понял, что пуля попала в цель. Вовремя, что надо отметить. Слетев с ног, тот выронил автомат, вскричал. Сжимаю курок еще. Следующая пуля прошибает тому, что с «летучей мышью», грудь. Сползая по стене, он роняет светильник. Керосин разливается по полу, тут же вспыхивает.
Подскочив, я выхватываю объятый племенем «калаш», машу им, что победным знаменем, задуваю огонь как на праздничном торте.
Второй жив. Харкая кровью, он запустил руку под полу грязно–серой фуфайки. Тут либо пистолет еще в бок жмет, либо фотографию достать хочет — взглянуть на прощание. Бывает, находит такое. Перепрыгнув огненное озерцо, я приземляюсь на нем, вдавливаю ствол «форта» ему в глаз, выдергиваю его руку. Какая там фотография? Конченному зечью есть разве кого вспоминать? Заточка. И каким образом собирался ее применять, интересно?
— Как отсюда выйти?! — сквозь зубы. — Куда ведет этот коридор? Говори, сука, а то еще и череп продырявлю.
— Х–х… й–й тебе, — выплюнул тот.
Ладно. Тратить на тебя пулю не буду, мало ли что там еще впереди. Нож, который достался от Шпыры, отправляю этому в шею. Мразь, сука. Дохни.
Сверху кто‑то закричал. Лязгнули двери, топот слышен теперь уже нескольких пар ног.
Выдернув нож, я обнаруживаю у второго висящий на поясе фонарь. Если он рабочий, то восприму это как милостивый подарок судьбы. Надеюсь, он работает. Захлопываю за собой массивную дверь, задвигаю засов. Снова темень полная, но фонарь, к счастью, работает. Закрыв стекло ладонью на тот случай, если здесь есть окна, повертел головой.
Окон здесь не было. Справа длинные ряды стеллажей, заваленные разнообразным бытовым хламом, слева — глухая стена с утоплениями для двух дверей. Смердит тут влажной затхлостью, высохшей мочой, чем‑то еще, непременно знакомым, но из‑за нехватки времени сложно определимым. Фиг поймешь куда попал, одним словом. Впрочем, помещение это, длиной метров десять, я преодолел меньше, чем за секунду.
Тогда же и загромыхали кулаками в запертую мной дверь, требовательно заорали с той стороны. Ага, иду–иду, сейчас халат только накину.
Добежав в конец, поворачиваю. Прутяные створки, слава тебе Господи, распахнуты. Ну, правильно, чего каждый раз этими решетками клацать?
Пригнулся я, голову в шею втянул, фонарик под цевье, стволом мах–мах в обе стороны, как разудалый спецназовец. Никого. Но зато на тебе, Салман, разветвление! Перпендикулярный коридор пошире будет. Значит, ожидай на нем еще разветвлений и, скорее всего, людей. Черт бы вас, тюремных архитекторов!
Отпустил оружие на ремень, оставил лишьпистолет и фонарь в руках, посветил на девять часов. Двойная клеть в бетонном простенке с этой стороны, за ней — контрольный пункт, когда‑то конвоиры, должно быть там сидели. Над входом лампа красная, камера слежения и жестяная табличка прикручена: «Изолированный сектор максимального уровня содержания».
Твою мать, куда привела шальная стезя‑то, а?.. Аж мурашки по коже.
Луч света выхватил из‑за решеток невозмутимо–холодное лицо, смотрящее прямиком на меня. Чуть не выстрелил в стенд с требованиями к внешнему виду военнослужащих ИТУ. Черти!
Направо — глубоко коридор уводит, не видать чем закончится. На стене красная стрелка, указывающая прямо по направлению движения и жирная трафаретная надпись: «Сектор распределения», под ней стрелка с заворотом вверх — «Участок социальной реабилитации», с наклоном вниз — «Диагностический кабинет».
Вот тебе и пятизвездочный отель! Все включено, ема. Так, на первый взгляд, не хватает лишь указания на массажный кабинет и солярий.
Продвигаюсь вдоль стеночки, огибаю деревянные, затертые тюремными робами, скамейки. Портрет президента, развевающийся фанерный флаг на полстены, текст гимна, порядки, порядки, порядки…
А псы цепные уже на хвосте. В этот миг, наверное, бегут по воняющему ссаками коридору.
Вот в чем маленький бонус внутритюремного попандоса, так это в том, что все звуки тут как в пещере — высморкаешься на входе, а услышат в глубине. Чего–чего, а бесшумно передвигаться под этими высокими и пустыми сводами можно разве дюймовочке в балетных тапочках. Без бряцающего на груди «калаша», разумеется.
Я прибавил ходу. Фонарем метал во все стороны как чертов вращающийся стробоскоп. Ответвлений тут и правда было много, притом почти везде вход свободен. Приглашают будто бы. Странно другое. То, что после моей стрельбы тут все еще тихо. Может, все силы Каталова сосредоточены в противоположном крыле, через который нас заводили?
Да хрен с ним, куда бежать?
Посветил на очередной темный прогон. Переход к административному корпусу, написано. Вход служебный, — уточнено. Не–е, вот туда точно не пойду. Где‑то на том краю сидит сам Каталов, окруженный сотней головорезов. Соваться туда надо когда точно решил, что умереть хочешь методом декапитации башки. Что мне там цыганка‑то? Не от пули, да? Так что лучше держаться таких вот мест подальше…
Да и оттуда уже орут. Бегут, воины тюремного сумрака, бегут. Дошло наконец‑то, что у них тут жареным запахло. Ну, Женька–десантник, коль свидимся на том свете — готовься, выставляться каждый день будешь.
Затаив дыхание, поворачиваюсь в противоположную сторону. Переход в «производственную зону». Открытый, разумеется. Сквозняк оттуда тянет за собой запах машинного масла и пропитанных солидолом тряпок. Это то, что надо. У здешних эта зона биржей называется, оттуда наверняка есть много выходов наружу. Тем более, заградительные перегородки тут просто сложены у стены. Чисто недвузначная подсказка для заблудившего тягача: тебе сюда, тупица.
Я как раз скрылся за углом, когда по темному холлу за моей спиной, заметались лучи фонарей. Вовремя. Прикрыл свой ладонью.
— Где ты приныкался, утырок? Чуш, э! Если ты тут, выползай сам, мож, с ходу пристрелю. Отмажешься.
Та да. Уже иду.
Переход в производственную зону был по сути длинным, затяжным поворотом — полукруглой сырой кишкой, не имеющей ни окон, ни дверей. Лишь инструкции на стенах и предупреждения для конвоиров: провод заключенных осуществлять только в наручниках. Неоднозначно, правда? То ли конвоирам быть в наручниках, то ли заключенным?
Блин, мозгу просто нечего делать, смысловой анализ проводить. Тьфу ты.
Опа, первые признаки первопроходцев. Кровавый след на полу свеж. Посветил фонарем в сторону — есть крупные капли, есть брызги на стене. Кровь еще жидкая, не потемнела даже. Минут десять прошло самое большее. Иду вдоль следа. Ох, е–мае! Сразу четверо лежат, безоружные, и ни одной гильзы рядом. Тихо сняли. А что это значит? А значит, что мои новые друзья тут были. Видишь, отметились.
Да я чертов следопыт! Аж сердце веселее в груди застучало. Жаль нет времени прошмонать их, может, еще чего нарыскал бы?
Производственная зона началась с покореженных решеток (обрезанных автогеном), а потом — с нового, будь они тут неладны, коридора. Инструментальный цех, сборочный цех, дальше, что там дальше? Огибаю хаотически расставленные большие телеги, горы железной отработки, сложенные тут еще, наверное, до жопы с пандемией. Что тут? Цех готовой продукции.
Похоже, Трофимов умышленно оставлял мне маяки. Еще один труп лежит у поднятого ролета. В подтверждение теории отдаленный вскрик слышится из глубины цеха. Верняк на правильном пути.
Прибавь, Салман, прибавь.
Бегу, болтая «калашом» на груди, луплю фонарем по всем углам — будто чей‑то призрак пытаюсь обнаружить. По пути сбиваю бочки с‑под краски, путаюсь ногами в змеиных кублах пульверизаторных шлангов, опрокидываю ящики с мелкими запчастями. Мелочи все это. Куда дальше? Цех по форме квадратный и небольшой, в сравнении с каким‑нибудь полноценно–заводским, но в какую из трех распахнутых дверей увел Чирик–Сусанин беглецов?
Луч фонаря ворвался в помещение сбоку. Это как рулетка, у меня был один шанс определить правильную дверь, на второй раз времени не хватит. Я рванул туда. Обычный производственный хлам, пара станков. На полу перед проемом в следующее помещение, разлито масло, взявшееся от времени легкой коркой пыли. Не перепрыгнуть и не оббежать.
Fail! Я ошибся, Чирик повел их другим путем.
Назад, на исходную. Я преодолел половину расстояния до следующей двери с надписью «контрольная». Контрольная — что, блин?!
— Твою мать… — я вырубил свет в последний момент, подался назад.
Несколько лучей одновременно осветили цех со стороны соединительной «кишки».
Слава Богу, громадный, окрашенный в зеленое, бункер отделил меня от вошедших каталовцев. Лучи их фонарей как в безумии шарахались по всему цеху, выискивая нужную тень. Парни осторожно переступили порог, не геройствовали, знали, что у меня пушка есть. Даже не матерились, что уж совсем на зечье не похоже. Наверняка прислушивались ко всем шорохам.
Выудив момент, я сделал шаг назад. В горле пересохло. Почему‑то чувствовать я себя сейчас начал отвратительней всего. Будто только теперь до меня дошло где я и что делаю. Сказал бы кто еще вчера, что я по тюряге Каталовской шнарить буду с калашом в руках — ни в жизнь не поверил бы.
Сидельчики приближались. Скрежет пыли под подошвами слышался просто за углом бункера, свет их фонарей бил ярче.
— Где эта тягловская фрайра, ля? — шепотом прямо у меня над ухом.
Тут я, уроды, тут. Сжал «калаш» в руках, попытался припомнить, доправлял ли патрон в патронник? Убей — не помню, а сейчас передрачивать затвором просто глупо. Клацанье меня по–любому выдаст. Полагаюсь на свои рефлексы, я ведь всегда ходил с оружием, находящимся в боевом режиме, безопасность от случайного выстрела как‑то меньше всего нынче заботила. Наверняка и этот перезарядил.
Вываливаясь из‑за бункера и падая на пол, поднимая при этом облака пыли, я понимал, что действую до крайности непродуманно. Бесхитростно в плане тактики. Но чем черт не шутит?
Сдавливаю курок без особого прицеливания. Привычно затрясся в руках АК, застучали гильзы по бетонному полу. Есть! Двоих отбросило назад, фонари как снаряды жонглера закувыркались в воздухе, один открыл огонь в ответ. Да только… куда ж ты стреляешь, кулема? От неожиданности от изрешетил совершенно в другом конце цеха находящуюся безбортовую вагонетку. Пули порвали цепи и сотни полторы стальных труб макаронами из продравшейся пачки, посыпались на пол.
В жутком стальном грохоте, который уж наверняка поднимет абсолютно всю каталовскую гвардию, выстрелы из моего «калаша» были почти не слышимы. Я снес третьему верхнюю часть башки. Как там, вынос мозга это называется? Рядом был еще один, четвертый, или даже два, но они, пригнувшись, дернули обратно. Кажись, одному я продырявил бок, по крайней мере верещал он так, что было очень на то похоже.
Еще голоса, еще фонари. Подоспели еще корешочки. Сколько их там теперь, интересно?
Выстрелил одиночными, трижды. Вслепую. Нет, не зацепил. Огрызнулся один, выпустил очередь тоже наугад.
Дын–дын–дын, что‑то покатилось в цех… Привет, я посыльный, принес тебе вот это…
Я рванул за опрокинутый металлический стол одновременно с грянувшим за спиной взрывом. Яркое пламя осветило внутренности цеха, запах гари прошиб до костей, а дробь, расшвырянная во все стороны, вздула на поверхности стола сотню прыщей. Повезло. Понимая, что сейчас вбегут, я снова шмаляю наугад, держа на мушке широкий проем. Ответа не последовало, но мой «калаш» предательски умолк на самом интересном месте. Отбросив его, я достал из‑за пояса «Форт».
Так просто меня не возьмешь, и не ори там, подстреленный!
Я было собирался высунуться из своего укрытия опять и врезать остатком из обоймы по вошедшим, как по полу застучала еще одна вещица.
По звуку так пустой газовый баллончик, не больше. Остановилась в метрах полтора от меня. Я, как идиот, на нее еще и ствол направил. Будто боялся, что оттуда злой леприкон выпрыгнет. Сигнальная лампа в мозгу пылала: «Съе*ывай на хер!», но ведь даже не верилось, что это — похожее на оторванную круглую дверную ручку, — может причинять ущерб.
Бах! Я ослеп. На глаза натянули белую простыню. И оглох. Крики доносились эхом из прошлой жизни.
Накрыл ладонями уши, зажмурил веки, но, как водится, уже после всего. Пистолет у меня тут же отобрали, им же, наверное, ударили по затылку. Улыбка судьбы сменилась кислой миной, бурный поток мыслей отделился от меня, сбежал из моего подчерепного пространства как скоростная электричка. В теле стало легко и мягко.
Стрекот автоматных очередей сливался с голосами. Кто‑то орал прямо над головой, кто‑то поодаль. Только слов не разобрать. Больше напоминает львиный рык, разбитый на отрезки–слова. Под аккомпанемент бьют взахлеб «калаши» по обе стороны от меня. Огрызаются откуда‑то издали другие, злые, напирающие, преобладающие количеством. Мне за шиворот летят крупинки штукатурки, стегает горячими искрами по затылку. Мимо потому что. Если б в цель…
— Салма–а-а–а… — издали, будто с того берега реки. Сложно определить, но кажется, Трофимова голос.
— Салма–а-а–а… — уже ближе.
Чувствую тряску. Несет, по ходу, разведчик. Не бросил. Вернулся. На горбу несет, поперек положил как картошки мешок.
— Бакун, крой нас! Салман! Очнись! Очнись, сукин сын!
Я хочу сказать, что в норме, но автоматный грохот перекрывает мое глухое карканье. Сгребши ткань его куртки в кулак, дернул пару раз. Наконец, открываю глаза. Моя башка, уже второй раз за последнюю неделю, отведавшая супа с топора (читай: приклада), врубает думательную функцию не сразу. Открыв глаза, вижу землю над черным небом. Все еще ночь. Та самая, которая я так хотел бы чтоб уже закончилась. Снова дергаю несущего меня за рукав.
Выпущенный, я падаю в небо, но вместо ожидаемой невесомости ударяюсь лицом в мокрый асфальт. Привычно.
— Да держись ты! — орет Трофимов. — Поднимайся!
Пули свистят с такой злобой, что, казалось, даже если пройдут мимо, то непременно развернутся и таки ужалят, куда были нацелены. Старлей схватил за руку повыше локтя, помог принять пародию на вертикальное положение.
— Раздупляйся, Салман, а то всех на хрен перешибут! Бакун, крой! Работаем.
Бежал я, естественно, как очкастый доходяга на физкультуре. Не видел впереди ничего, бежал просто за ботинками впереди бегущего человека. За кем бежал не знаю. Веки приоткрыты на одну восьмую, а поднять гремящую изнутри голову просто не в силах.
Странно было находить себя вообще на свободе. Уж готовился к тому, что очнуться придется в каморе Каталова — жирного, низкого, облысевшего, беззубого дядьки, любителя отделять гостям головы, — но уж никак не опять в команде разведчиков. Правда…
Останавливаемся за углом школы абы перевести дыхание. Громыхание преследователей прекращает быть хоть сколько‑либо опасным.
— А где Коробов? — спрашиваю.
— Нету Коробова, — присев и тяжело дыша, ответил Бакун.
— Чего значит? Зачье на допросе перестаралось?
— Да не в деберц играли, — вместо него ответил Трофимов, развел плечи. — Ема, ну ты тяжелый, Салман. Где отожрался, скажи? Причитается с тебя. Ладно, пошли, до утра затихариться надо. Антоха, — он потрепал сержанта по коротким волосам, — поднимайся, брат, поднимайся. Недалеко тут осталось. Отдай ему ствол.
Сержант стянул с плеча "абакан", протянул мне. На ощупь — как мой, хотя кто уже там разберет?
В чем одно из немногих преимуществ брошенного города, так это в том, что здесь легко можно затеряться. Главное, уметь тень за собой не отбрасывать. Не вляпываться в грязь, не шуметь, не нарушать первичного положения вещей, ни к чему не прикасаться чтоб не оставлять в пыли свежих следов. Я уж вроде как умеющий, да и парни не казались слонами в посудной лавке.
Мы забрались в мясной павильон центрального рынка — место, которое давным–давно никого не интересовало ни как источник еды, ни как сооружение для размещения внутри гарнизона. Заперлись в одном из подсобных помещений. Невзирая на то, что из элементов интерьера тут имелись лишь заваленная тряпьем кушетка, смердящее гнилью старое кресло образца года так семидесятого, пара стульев и хлипкий стол, подсобка была воспринята нами как номер в гранд–отеле.
Люкс и не менее того.
Я вызвался в караул, поскольку башка болела так, что сон все равно не пошел бы. А вообще привычно уже как‑то, еще пару раз по челдану дадут, глядишь кость уплотняться начнет. Поди внуки мои в шлемах тогда вообще нуждаться не будут.
Шутки шутками, а на колесо «спазмалгона» я б полрожка сейчас без раздумий разменял.
— А Олька что?
Не хотелось признавать, что этот вопрос зудел на языке с самого начала, поэтому подмаскировал я его самым что ни есть равнодушным голосом. Мол, не помнишь, Трофим, какая погода была год назад в эту пору?
Старлей, которого тоже сон не брал, подкурил две сигареты, одну дал мне.
— С братцем, отвлекающий, типа, маневр. Одну группу этих мудаков за собой увели, надо ж было тебя как‑то забрать. Тоже, епть, Рэмбо. Попался так беспонтово. Заря-2, светозвуковая граната, слыхал–не?
Я пожал плечами, почесал репу.
— Да не дошла как‑то моя цивилизация до такой хни. Обычно бросают кой–чего потяжелее.
— Не хня это, Салман, — серьезно сказал Трофимов. — Лично я бы лучше такой хней наряжался, чем «осколами». Веса меньше, удобнее, да и вытравить если надо такого как… — «как ты» он хотел сказать, даже не знаю, что его остановило, — …как иногда бывает, один чмырь в квартире засядет, хрен к себе подпустит. Эфку жалко тратить, а бросишь пару «слепяшек» в окно — и сразу сговорчивей становится. У «Беркутов»* такие были, знаю точно, а где их каталовские взяли даж не догадываюсь. А вообще ты заметил, какой бардак у них там? Тюрьма громадная, а толку нет. Пока раздуплятся в каком конце стреляют, уже можно целую диверсию провернуть. Раньше такого не было. Давно, знать, никто на Каталова не наскакивал. («Беркут$1 — спецподразделение МВС)
— Так что случилось с Коробом?
Старлей, восхищенный было мыслью о диверсии внутри каменного гадюшника, поник, нервно пальцем застучал по сигарете, сбивая пепел.
— Колена ему перебили. Звери, сука, — прошкворчал. — Рот заткнули, чтоб не орал, и молотком все кости перехерачили. Хотели увести — отказался. Просил… лучше уж мы, чем они. В общем, ты понял. Не ятри душу, Салман, для тебя он просто Короб, для меня почти отец родной. — Затянулся дымом, выпустил вниз. — Ты когда‑нибудь пырил отцу нож в сердце? А мне пришлось. И если эта Олька нас кинет, обещаю — из‑под земли ее вырою… живую или дохлую.
В общем, зря я согласился дежурить первым. Не прошло и двадцати минут после того как Трофимов оставил меня в павильоне, пол которого был усыпан бесполезными мобильниками, как усталость обвалилась мне на плечи бетонной глыбой. Предполагалось, что будет время абы подумать, оказалось же, что думать совсем как‑то невмоготу. Попытка напрячь мозг отдавалась чугунным нытьем в области затылка.
Нет, думать в таком состоянии вредно. Глядишь, так и можно до чего совсем бредового дойти. Например, вспомнить, что накануне вечером парни‑то — Бакун с Трофимовым — как‑то не совсем охотно восприняли решение Коробова о моем наемничестве. Да, понятно, что раз уж из плена спасли, то, знать, не сбросили со счетов (удобнее было бы бросить, да?), но все‑таки… Кто ж их знает, до чего дошептаться там, в каморке, могут? Или, может, спасли чтоб на допросе у Каталова не вскрылся? Не начал выкладывать все, о чем знал?
Вот. Заметили, уже началось? А я что говорил — нельзя давать больным мозгам нагрузку. Иначе тут и до греха недалече. Сейчас ведь проще простого пустить им по пуле в лоб, и идти со спокойной душой спать домой.
А Коробова реально жалко, хороший, наверное, был мужик…
Когда Бакун прикоснулся ко мне сзади, я чуть не отрезал ему руку. Нож сам ожил, я среагировал почти неосмысленно.
Отпрянув, Антон хыхнул, криво усмехнулся.
— Нервный ты, братишка. Иди отдохни, я тебя подменю.
Спасибо, хотелось сказать. Выручил. Но словам было тяжело родиться. Я кивнул, похлопал его по плечу и потащился в коморку, где рядом, на разложенном кресле растянулся Трофим.
Сон вошел в мое тело как ветер, одним порывом. Потому и вырубился я, едва лишь под головой оказался нагретый, коряво имитирующий подушку, тряпичный ком. Проснуться было сложнее, напомнило школьные годы и звон чертова будильника.
— Салман, подъем, — кто‑то подвигал меня за плечо, раз, эдак, уже третий. — Давай–давай, спящий красавец.
— Трофимов, тебе никто не говорил, что ты похож на злую фею? — спрашиваю.
— Поднимайся, ты, сказочный герой. Есть Олька твоя.
Я даже не понял, что на меня так подействовало — имя ее или само появление за спиной у Трофимова — но принял я горизонтальное положение даже быстрее, чем мог от себя ожидать. Продрал веки, растер ладонями харю, облизал пересохшие губы. Ну во, привел себя в порядок, хоть на свидание.
На улице занималась заря. В полосах света, пробивших наискось каморку, мириад пылинок метались в привычном для них хаосе.
Мне показалось, или от этого «твоя» у меня воспылали щеки?
— Цел? — Ольга осмотрела меня докторским глазом.
— Да поживет еще, десантничек, — не оборачиваясь, ответил за меня Трофимов. — Не такой уж и больной. А ты, может, наконец, посвятишь нас в свои планы. Скажешь, что делать дальше?
Ольга присела на пустующее кресло, достала из рюкзака за спиной флягу, бросила мне. Как знала, что меня сушит будто с перепою? Затем развернула газетный сверток. Пару кусков домашнего хлеба, испеченного в волнистой жестяной форме, в печи… Господи, есть ли что вкуснее?
— Бабушкина выпечка, — сказала, положив сверток на кровать. — Угощайтесь, из печи только.
— За хлеб спасибо, — сказал Трофим, отломив кусок белой мякоти. — Но от темы не отлынивай. Мы потеряли комбата. Я хочу знать, за что.
— Всему свое время, — холодно ответила Ольга. — Узнаешь, когда окажемся на месте. Извини, но эти правила установила не я. Где ваш человек?
Трофимов устало пережевал хлеб, вздохнул с досадой, отвернулся. Сказал бы что‑то, но сдержался. Может, понимал, что все равно без толку? Раз уж на допросе из нее не вытянули ничего, и в камере не сказала, то, наверное, действительно что‑то архисекретное.
— На подходе. Бакун за ним вышел.
— Слишком долго. У нас нет времени ждать.
Внизу тихо скрипнула дверь, послышались аккуратные, почти бесшумные шаги. На всякий случай, мы взялись за оружие, без прицеливания направили его в дверной проем. Замерли.
— Свои, — сказал Бакун, подходя к месту нашей дислокации. Стал в пороге, оглядел нас троих, улыбнулся. — Хотя шухер на дворе, мама негорюй. На тюремке новые черепа висят — своих Каталов чикирнул.
— Давно бы так, — опустил ствол Трофимов. — На шухере оставил кого?
— Егора Ламзина, у парадного входа зашарился. С другой стороны Чирик прикрывает.
Вслед за сержантом в подсобку зашли еще двое парней — молодые, по годков двадцать с лишним. Оба в черной форме, чистой, целой, не как у пожмаканных за ночь на тюремке Трофимова и Бакуна. Без этих скатанных под темя шапочек–пидарок, за что им спасибо. А то в последнее время раздражают нешутейно эти их уборы. Один высокий, скуластый, "натуральный блондин", правую бровь в двух местах разрезали шрамы, и нос кривой–горбатый. Раз пять, не меньше, сломан был. Но это для баб смертельно, для нас это как купола на спине. Молот, блондин. Другой пониже ростом, коренастый, смуглый, немного больше обычного суженные глаза намекают на присутствие в родословной азиатских кровей.
— Наши ребята, с базы, — объяснил мне и Ольке сержант. — Свои люди. Саня Бухта, — кивнул на блондина, затем положил руку смуглолицему на плечо. — А это Рафат. Косит под азиата, но щирый хохол, гражданин Украины. Умеет лепить галушки и танцует гопак, правда Рафат?
Таким представлением Бакун намеревался хоть как‑то нас развеселить, но ему это не удалось. Внутреннее напряжение не позволяло мозгу отвлечься даже на такую невинную шутку. Так что прошло без необходимого внимания.
— Салман, — называюсь парням.
— Наслышаны, — отвечает Бухта.
— А это Ольга, — выступил наперед Трофимов, — она наша центральная фигура, потому что имеет то, чего не имеем мы, но что нам очень нужно. Такая вот исходная информация. Остается верить на слово. Короб верил, и мы верим.
— Сколько человек на «конфетке» вас поддержат? — спросила Ольга, скрестив на груди руки. Смотрела она на прибывшее пополнение, но вопрос был адресован, скорее, Трофимову.
— Если б хоть знать, о какой поддержке речь, — ответил он.
— Поставлю вопрос по–другому, — Ольга повернулась к нему всем корпусом, они встретились взглядами. — Скольких человек ты хочешь оставить в живых?
— Не считал. Но, думаю, десятка три найдется.
— Военные?
— Не все. Но есть парни, которые того стоят. Рафат тоже не солдат.
Ольга просверлила смуглолицего глазами, будто вспоминала, могла ли видеть его раньше. Мне показалось, что она испытывала к отребью с «конфетки» такую же неприязнь, как и сам Жека. Что‑то их в сей скрытой ненависти их объединяло. А потому даже после заверения о «стоящих» парнях, принятых с улицы, в синих глазах проскользнуло даже нечто подобное сомнению.
Точно ли стоит спасать таких от испепеления? — спрашивал ее потускневший взгляд.
— У них есть кто‑то старший? — вместо этого спросила она. — Им придется совершать дочистку вручную.
Трофим шмыгнул носом, сдавил челюсти. Недостаток информации для него — военного, привыкшего к четкому плану действий и конкретно поставленной задаче — был хуже всякой пытки. Он не понимал о чем речь, и это превращало его в лошковатого клиента на спиритическом сеансе у «провидицы» Ванги. Верить — все, что ему оставалось. И списать на веру все последующие расходы. Как и смерть комбата. Он остался без командира, и вся тяжеловесность принимаемых решений обвалилась на его плечи. С тем лишь отличием, что Короб хоть частично был осведомлен о смысле их диверсии, то сам Трофимов непосредственно с Жекой даже разговора не имел.
Ольга спросила о зачистке. О какой? После чего? Когда? Эти вопросы загоняли его в непробивной тупик, из которого он мог смотреть только вверх. В небо. Там рождается вера, не так ли?
— Старшего можно назначить, — ответил он. — Чего им ждать?
— Они должны быть готовы. Я думаю, они поймут, когда придет время мобилизоваться.
— Парням надо будет им объяснить и сгруппировать, — сказал Трофимов.
— Мы это уже сделали, — встрял Бухта, перемялся с ноги на ногу под магией Ольгиного взгляда. — Правда, не всем. Человек двадцать предупредили. Как только узнали, что отряд Короба взяли и что у вас есть два ключа…
— Интересно, откуда? — перебил я его, сосредоточившись на перемещениях паука по собственных плетениях в углу.
— Человек в кожанке сказал, — будто бы речь о чем‑то естественном, повел плечом Бухта. — Мы как раз в карауле были на аванпосту возле автовокзала. Кажется, вы его Призраком называете. Парням на базе просто нужно будет сказать дату и время. Они готовы давить этих уродов.
— Когда это случится? — спросил Трофимов, удовлетворенный работой подчиненных.
— Если все пойдет нормально, то сегодня, — ответила Ольга. — Надеюсь, что сегодня. Если выйдем прямо сейчас.
— Выходим, — утверждающе сказал Трофим. — Бакун, отправь Ламзина обратно на базу, пусть подготовит ребят. Если будет можно, пусть соберет еще. Парней Ломача можно будет предупредить.
— Старлей, — Ольга его словно на якорь поймала. — Лучше меньше, да лучше. Если среди твоих людей окажется крыса, которая предупредит Вертуна…
— Там таких нет, — заверил ее Трофимов. — И не было никогда.
Давно не было вот такого. Чтоб шел вот просто по дороге, с «абаканом» такой на плече, как м–мать, Шварц с бревном, и не заботился о том, видит меня кто или нет. Пусть и дорога уже загородная. Пусть Винница с ее проблемами осталась десять километров как за спиной. Не помню я такого, чтоб тянулся за мной паровозик из четырех «догов» и одного «каталовца», а впереди шагала такая аппетитная попа, чтоб с трудом удерживаться, абы не приложить к ней ладонь. Причем последнее — это просто какая‑то, на хрен, пытка!
Не помню!
К счастью, пытка закончилась на подступах к Гавришовке — деревне, которая чем и была славна в прошлом так это наличием аэродрома и транспортной авиабригады. Миновав знак, отделяющий деревенские пределы, мы перегруппировались, разбились на два отряда и сошли с трассы. Чирик и я, немного подотстав, пошли левее, Трофимов с сержантом забрали вправо, а Олька в метрах двадцати потянулась замыкающей.
Все, что я знал, так это то, что нам кровь с носу нужен «объект» на том краю села. Звучало это все в лучших традициях скоролепной деревенской треш–фантастики, которую мог бы придумать какой‑нибудь механизатор после просмотра фильма о секретных складах Третьего рейха, но…
Дело в том, что у моего друга здесь жила бабушка и если я все правильно помню, то в советские времена за селом на выгоне, действительно располагался военный объект. Мы ходили туда пару раз, с горки наблюдали за несколькими ленивыми солдатами, несущими «боевое» дежурство. Что они там охраняли — фиг проймешь, ведь на всей территории, обнесенной бетонным забором, имелось лишь одно здание, в котором размещалась и казарма, и столовая, и КПП, и штаб — квадратная конурка из белого кирпича. Но, видать, что‑то было, раз их кормили трижды в день, а раз в неделю обязательно заявлялся кто‑нибудь из начальства.
Знакомый холм, лет двадцать назад мы с Ленькой Якудзой оборудовали его под дозорный пункт, откуда вели наблюдение за «вражеским лагерем», чем считали эту базу. Мало что тут изменилось, разве вместо отдельно торчащих из земли ростков появились молодые грабы и рельеф немного будто бы плавней стал. А вот тот самый «объект» у подножия холма поменялся. Даже отсюда, с полукилометрового расстояния заметно, как преобразилась засекреченная локация. Вместо нескольких ленивых солдат теперь там передвигалось порядка двадцати туловищ, и это только то, что я насчитал за несколько минут наблюдения в бинокль. Правда, не вояки и даже на организованную банду не похожи. Бабы, реальные бабы — согнутые, на палочках. А также женщины, дети, мужиков всего там человек семь–восемь, без оружия по двору туда–сюда. На поросшем травой плацу хозяйственные постройки возведены, запряженные лошади фыркают, куры бегают, трактора ржавые стоят с телегами, в оградах свиньи рохают.
Да уж, опростоволосился секретный объект. Конверсия, так сказать, на корню произошла.
— Ты что‑нибудь понимаешь? — отдав бинокль Чирику, спрашиваю я.
Тот отрицательно покачал головой, выгнув губы аркой.
— Да хрен. А эта молчит, шо партизанка.
— А чего ж решил идти за ней? — уж раз минутка есть, думаю, спрошу.
— Так а хули делать? Это ж я Мустафу на себя прикормил, чтоб «доги» тебя унесли. Или чего, думаешь, в натуре этот литеха фраер такой? Отряд в капусту порубил? Гы–ы… Назад мне дороги теперь нет, да и хер с ним. Все равно скоро не будет куда идти.
— В смысле?
— Так Олька сказала. А она что‑то знает. Поглядим, шо тут за танки под Гавришовкой заныканы. О, к стати, могорыч с тебя. На вот, — он вытащил из‑за пояса мой нож, — у зечары одного забрал.
— У, спасибо, — скалю зубы. — С меня будет.
Ольга присоединилась к нам минут через десять. Залегла на краю обрыва возле братца, долго рассматривала базу в бинокль. На наши вопросы не отвечала вообще.
Емае, да чего ж так на нее втыкаю‑то? Аж самому себе охота пощечину залепить, чтоб очнуться. Будто нашлась мне тут, мисс Вселенная, глаз не отвести. А у самого дрожь по всему телу, вспомню как за этот хвост ее держал ночью…
Оторвалась от бинокля, на меня посмотрела. Будто прочла, о чем думаю. Блин, бывает же у баб такое, а? И не скроешь ничего, смотрю же на нее как влюбленный школьник. Что самое главное, понимаю ведь, что сам себя палю, а даже за врубленной на всю катушку пофигистической маскировкой, бухтящее нутро проглядывается. По ее взгляду такому типа «Не старайся, малыш, я уже все поняла», заметно.
— Надо их оттуда убрать, — сказала, и сразу напомнила о том, как под ее руками треснули шейные позвонки каталовской шлюхи. Все мои чувственные нити к ней как ножом обрезало.
— Как убрать? Там же самое бабье, — возмутился даже Чирик.
— Так я ж не сказала, что их нужно к стенке, Руслан. Двор расчистить и людей оттуда вывести. Не думала, что за год их тут столько разведется. Ситуацию могут усложнить обезьяны мужского пола, там у них двустволки имеются. — Еще раз взглянула в бинокль. — Надо либо внезапно наскакивать, но есть риск, что бабы хай поднимут, что не есть желательно. Либо попробовать решить вопрос переговорами.
— И что ты им объяснишь? — спрашиваю.
— Чтоб ненадолго вышли за ворота, мы возьмем чего надо и уйдем.
Интриганка, блин.
— Что брать‑то будем, сестренка? — опередил меня с вопросом Руслан.
— Потом увидишь. Тебе понравится. Главное, чтоб никто не помешал. Так что решаем?
— А они сами хоть знают, что там у них такое ценное? — спрашиваю.
— Надеюсь, что нет. Узнаем, когда спустимся.
— Я бы предложил дождаться ночи и наскочить, — говорю. — Не шибко верится, что они добровольно разрешат кому‑то хозяйничать в их доме.
— Не, ночью не пойдет, — качнула головой. — Если б так можно было, тут бы без вариантов. — Взглянула на часы, указывающие полдень, снова поднесла бинокль к глазам. — Наше крайнее время — восемнадцать ноль–ноль. Если опоздаем, все это не будет иметь никакого смысла.
— А что такого случится в шесть часов, сестренка?
— Темнеть начнет, — отдав бинокль, сказала Ольга. — А я страх как боюсь темноты. Тем более, тут отряд Кули часто зависает. Эти же у них типа под патронатом, бабы тутошние горилку гонят. Вот и пасутся. А Куля сам знаешь, как гестаповец, чуть что — валит без разбирательств. Отморозок херов.
Красивая у тебя грудь… — чуть не сорвалось. Блин, да о чем я думаю?!
— Ну тогда, может, поворковать, кто у них тут старшой? — предложил Чирик. — Мож, патронов ему отсыпать или во, бинокль презентануть. Вещь хорошая.
— Так и я о том же. Вопрос, как подойти. Одному или всем? И стволы как? Ладно, сейчас еще у разведчиков спрошу. Может, чего умнее подскажут.
Умнее ничего, естественно, не придумалось. И не потому, что до сих пор Олька так и не раскололась по что мы туда идем, а потому что реально вариантов было мало. О том, что гостюшки дорогие в лице «дожьих» патрулей Кули тут бывают часто, Трофимов подтвердил. Упомянул, что как правило, приходят под вечер. Стало быть, действительно мешкать не имеет смысла. Черт бы побрал то, за чем мы сюда пришли!
— Раз тут часто бывают «доги»… — идея пролетела у меня в голове яркой кометой. — То, как говорится, сам Бог послал.
Я оглянулся на наших парней с «конфетки». Убедился, что они правильно меня поняли.
И они меня поняли, конечно.
Спускались с холма чередой. С оружием, по–походному закинутым за плечи. Как я и предполагал, мы еще были на полпути к базе, а народ внутри засуетился. Чужаков им издали видно, благо расположение базы на открытом пространстве это позволяет. Засуетились, ударники–колхозники, засуетились, сразу по стволу на руки, небось, намотали. Залаяли собаки за забором, женщины и шпана прильнули к щелям на стыках бетонных плит. Понятно, от людей с оружием, хоть и спрятанным за спины, ждать можно всякого.
Мы только подошли к серым, сдвижным, местами проржавелым воротам на роликах с символическими трезубцами на створках, а двое упитанных, краснощеких, чем‑то отдаленно похожих друг на друга мужика, уже есть. Отец и сын, как пить дать. Деревенщина. Широкую створку, через которую и корабль может на территорию войти, на цепь приоткрыли, оценивающе нас оглядели.
Оправданно в их глазах замелькала неподдельная тревога. Перед ними стояли два «дога» в грязной форменной одежде, с добротно помятыми лицами в царапинах и ссадинах, два «дога» чистых и свежих, тягач в забрызганном кровью бушлате, зек с наркоманскими татухами на руках и милое на первый взгляд, симпатичное создание с «калашом» за спиной. Бражка что надо. Если кого нанять, то четыре «предателя», западляный зек и его сестричка–убийца — лучший состав. Один я как‑то на их фоне до неприличия добряком смотрюсь. Злобы на харю нагнать, что ли?
— Будьте здравы, мужики, — вычленившись из нашей стенки бравых диверсантов, поприветствовал «встречающих» Трофим. — Разговор есть, кто старшой?
— Чего надо? — нелюбезно пробасил тот, что отец.
— А что сразу так? — Без предварительного согласования, старлей у нас стал старшим. Пусть, я не против. Да и шло ему, если честно. — Здороваться в школе не учили, что ли?
— Ну, здорово, — вымучил старший краснощекий. — Надо‑то чего?
— Со старшим поговорить, я же сказал.
— Ну. Я старший, и что?
— Пожертвование на строительство храма сделать не хотите? — пошутил Чирик, почесывая шею.
Мужики по ту сторону створок переключили внимание на него, младший осклабился, типа шутку понял.
— И чего, так и будем через эту щель говорить? — спросил Трофим. — Может, впустишь? Дело обсудим.
— Ты сначала что за дело нарисуй, а потом решим.
— Куля с пацанами давно заходил?
— Да он и сейчас где‑то в селе. С бабами развлекается. А чего ты у меня об этом спрашиваешь? Вы что, связи меж собой не держите, что ли?
Куля в селе — это плохо. Это незапланированное обстоятельство. Почти форс мажор. Если селюки упрутся и придется кого‑то грохнуть (а судя по настрою «догов» они пойдут на всякий риск), на шум отморозки Кули примчат быстро.
— Он тебе не говорил, что придет отряд Филарета?
Краснощекий сощурился, склонив голову набок. Вродь как пытался подловить "дога" на слове. Вродь как вообще сомневался, что перед ним истинный "дог" - уж слишком Трофим отличался, наверное, на тех крышесносов, которые приходили с "конфетки".
— Эт ты что ль? Не, ничего о тебе не слыхал. Куля вообще не говорит о "конфеточных" корешах своих. И что ж ты здесь забыл, Филарет?
— Вертун кое–какую информацию нарыл, проверить поручил. У тебя тут, на базе, есть темка одна. Хотим посмотреть. Вона в том бункере.
Мужики синхронно повернули головы назад, посмотрели на громадную металлическую створку в конце десятиметрового бетонного углубления под холм. Смотрели где‑то с минуту, то на нас, то во двор, где по заболоченному асфальту петух носился за типа–убегающими курицами. Они словно бы не могли понять, что мы от них хотим. Бункер? Какой еще в жопу бункер? Там у нас склад хозинвентаря, рыба вона на леске сушится, стойло для лошадей. А плита — то ж просто херня какая‑то, было б там что ценное, вояки бы не бросили.
— Ну так а чего ж Куля не посмотрел, раз Вертуну так надо. Бугор ведь ваш знает, что Куля у нас постояльцем тут, в Гавришевке.
— Ага. А еще он знает, что доверять людям Кули что‑нибудь сложнее "калаша" все равно, что доверить обезьяне гранату. Тут могут быть тонкие технологии. Вона спецов еле нашел, — кивнул вроде бы как на меня. — Ну так что, пустишь?
Подошел старик. Проклюнулся между двумя гигантами, тощий и сморщенный, как старое дерево. Лицо хоть и псориазом до красноты посушенное, но в общем еще молодчиком дед держится. Один глаз сизой мутью подернутый, зато второй из‑под косматой брови — ого–го, остротой насквозь пронимает. В два захода нас четверых просканировал: сначала по наличию и классификации оружия, затем по лицам. Лет старичку эдак восемьдесят, и что‑то подсказывает мне, что добрых шестьдесят он отработал в тех самых органах. Больно глаз метко работает.
— Чего хотят? — спросил у своих, задержав взгляд на Ольге. А я что говорил — дедуля, по ходу, еще тот будет. Не смотри, что жидкие волосы сединой побило и пальцы крючковатые бледны, как у смерти. Под черепной скорлупой, глядишь, еще не полностью желе.
— Бредят, — отмахнулся молодой краснощекий. — В бункер, видишь, хотят. Думают, форму «дожью» стырили и мы им уже поверим.
Дедуля сощурился, внимательней осмотрел четверых "догов", уделив нам при этом самый мизер отведенного времени, причмокнул посиневшими губами.
— Да не, не стырили. "Доги" это настоящие, — резюмировал. — В чем и вся загвоздка — настоя–я-ящие. Чего говорят, от Вертуна?
— Ага, бать, от Вертуна, — подтвердил старший краснощекий.
— От Херлана они, а не от Вертуна. Таким Вертун поручит гнездо разве зачистить пустоголовых тягачей, но не экскурсию в Гавришевку.
Вместо старлея заворчали младшие: Бухта, Рафат и сержант Бакун. Что‑то об фильтрации базара и думаньи, прежде, чем что‑нибудь сказать. Да зря это они. От придирчивого старикашьего глаза не ускользнуло несоответствие, нелогичность и неувязчивость сказанного Трофимовым и им самим. Не хватило в облике Трофимова быдлячьей изюмы, не хватило ему голодных свинячьих глаз, и в повадках не обнаружилось наследственных связей от голозадого прародителя. Не проиграли мы как следует сценарий, не присовокупили вояки к своим рожам гнилостного отпечатка, потому и выкупил старик весь этот маскарад. Ведь прав деда: истинным воякам такого дела никогда не поручат
— Значит, так, "дожки" недоделанные, — грянул краснощекий–старший. — Сейчас вы разворачиваетесь и хреначите отсюда бегом и полуприсядью. Ясно? Пока Куле о вас не сказали и бохи ваши на местах.
Не проконала, однако, дипломатия. Хотя, пораскинуть ежели мозгами, то вероятность иного расклада была и вправду ничтожно малой. Так что по–любому надо исходить из данных предпосылок.
— Послушай, отец… — став рядом с Трофимовым, я обратился к старику.
— Не понял, ты чего, тупой что ли? — младшой стащил с плеча двустволку. — Тебе сказано было…
Старик поймал его своими крючковатыми пальцами за руку, метнул во внука фирменным колким взглядом. Ага, держи попуск, щеняра. Дедок сразу обозначил, кто тут действительно старшина, а кто временно исполняющий обязанности. Вытеснил тощими плечами старшего краснощекого здоровяка, оказался впереди всего семейства. К воротам подтянулось еще несколько мужиков, стоя у всех за спинами, они поднимались на носках, разглядывали нас и вправду как гастролирующих звезд.
— Послушай, отец, — я начал снова и затихли не только мужики и звенящие на их фоне бабы, по мистическому совпадению даже собаки прекратили лай. — Прежде, чем тут что‑нибудь произойдет, я хочу прояснить для тебя и твоего окружения некоторые очень важные моменты. То, что у вас есть, нам нужно позарез. — «Ага, позарезище, — вторит мое саркастическое эго. — Еще коль бы знать, о чем речь, еще было бы нужнее». — Поверь, если бы можно было избежать этой балайды с тобой и твоими родственниками, мы бы здесь не стояли. Но эта вещь нам нужна настолько, что мы готовы на крайний риск. Мы знали, на что шли задолго до того, как спуститься с холма. И были готовы к любой развязке. Но прежде, чем мы тут с вами начнем выяснялово, подумай о наших с тобой преимуществах. У нас автоматы и гранаты, — откуда гранаты? — тут же спрашивает эго, — у вас ружья. У нас бойцы из горячих точек, — киваю на Трофимова, — у тебя фермеры. То, что нас семерых объединяет, едва можно назвать общим бизнесом, за твоей же спиной — родня. Если из нас семерых умрут шестеро, тот, кто останется, уйдет отсюда с легкой душой. Если же погибнут твои дети, кто позаботится о женщинах? Неужто сам возьмешь в руки ствол? Этого всего можно избежать одним простым способом: дать нам войти. Просто позвольте нам войти в бункер, за что мы вам можем заплатить патронами. Я считаю, это справедливо. Подумай.
Старик, все это время слушавший меня очень внимательно и даже не моргая, подумал совсем недолго.
— Ты говоришь так, будто знаешь, что в бункере что‑то еще для тебя осталось, — дребезжащим голосом сказал он и вопросительно поднял правую бровь. — Лакомый кусочек, он интересовал многих. Здесь когда‑то был секретный командный пункт… — я почувствовал, как при этих словах напряглась Ольга, будто в «замри!» сыграла. — Чем он управлял в сизые времена только Богу одному известно, но факт в том, что его давно нет. Вместе с распадом союза тут всему пришла хана. Не знаешь, разве? Вход мы распечатали, думали чего полезного сыскать, а только не нашли ни хрена. Железяки и бумага…
Ольга. Ее просто прошибала дрожь от напряжения, я чувствовал как от нее это исходит как будто у нее в кармане жужжал на виброзвонке мобильник. Ее ставка, равно как и ставки остальных, может оказаться проигрышной.
— Ответь, что именно тебя интересует? — продолжал старик. — Микросхемы и старые советские пульты управлений? Так ними играют мои внуки. Что же там тебе нужно? Мы не можем говорить о чем‑либо еще, пока не будем знать, что конкретно вы ищете. Это вопрос нашей безопасности, кто бы вы там ни были.
— Вы открыли все двери? — спросила Ольга на удивление стоическим голосом, хоть было заметно, что нервишки у нее здорово поднатянулись.
— Да, милая, — старик хитро улыбнулся. — Кроме тех, на которых нарисованы черные пропеллеры в желтых кружочках. Знаешь, что они значат?
То, как Ольга внутренне вздохнула с облегчением, почувствовали мы все. Я с Чириком и младшими "догами", честно говоря, не совсем понимал ее вознесенного духа, но старались играть на одной волне. Будто бы — да, фуф, пронесло. Молодец, дедуля, не лезь к дверям с «пропеллерами».
— Это эмблема радиационного излучения, — объяснил старик, не дождавшись ответа. — И ты уж, мил дева, прости, но туда я не пущу никого. Будь ты даже королевой Датской. Нам тут апреля — восемьдесят шесть не надо.
— Отец, ну ты же сам сказал, что с развала союза тут все разбазарили, — говорю. — Неужели и вправду думаешь, что там осталась ядерная ракета?
— А чего мне думать, милок? Вот это видел? — один из неумытых чурбанов что‑то передал старику. Гейгер, старый такой коричневый, с палкой и счетчиком, мать бы его. — Он начинает болтать о чем‑то своем возле той двери. Знаешь, как он говорит? Тикает, как часики. Чепуху, конечно, показывает, но все ж. Не на мешок половы по ту сторону он реагирует, согласен? Так что, извини, но я буду вынужден отказать.
— Нам очень нужно туда попасть, — словно заклинание, не сводя глаз с виртуальной точки между глаз старика, произнесла Ольга.
— Мне тоже кой–чо, может, от тебя нужно, — ухмыляясь, пробасил молодой краснощекий. — Дашь, а?
— Эй, прикрой пасть, слышь! — я тычу в наглеца указательным пальцем. — А то я тебе дам, не донесешь.
Ох, я бы врезал ему сейчас, не отделяй нас эти армейские ворота. Зубы по плацу растерял бы, говнюк. Ответили мне, как и положено своре деревенских псов — лаем и такими лицами, будто если б не цепь, сдерживающая ворота, то они бы меня как тузик грелку.
А я и сам уподобился дворняге, давай лаять в ответ. Глядишь, другого замеса и не надо, чтоб нам тут войну развернуть. Но они за стволы не спешат хвататься (все ж подействовала моя речь), да и я единственное средство поддержания правоты, пока придержу.
— У вас осталось меньше одной минуты, прежде чем один из вас умрет, — сказал кто‑то за нашими спинами, и мы умолкли одновремено.
Этот голос был, безусловно, мне знаком. Я знал, кому он принадлежит еще до того, как оглянулся. Рад был, конечно, такому неожиданному козырю в рукаве, но все ж в голове сразу образовалось несколько сотен вопросов. Неужто нарушил свой нейтралитет? Ради чего, Призрак?
Он подкрался, как это для него свойственно, неслышно. Просто стоял себе сзади, будто бы маршрутку на остановке ждал. Руки в карманах штанов, воротник кожанки стоячком, просчитывающий взгляд в неспешном перепрыгивании с одной точки на другую.
— Что еще за шут? — удивились краснощекие. — Э, ты откуда тут взялся?
На лице Чирика маской из плавленого сыра застыло вызывающее любопытство. Мол, ну и чего ж будет через минуту‑то? И лишь Ольга смотрела на него так, будто бы случайно встретила на улице бросившего ее бывшего. Типа, чего, совесть замучила? Прощения просить пришел?
— Осталось тридцать секунд, — сказал Призрак и уж кому, как не мне, знать, что он не блефует. — В обратную сторону время не пойдет.
За воротами весело загоготали. Будто до всех одновременно дошел смысл шутки. Одинаково, как отец с сыном, пырснули со смеху оба краснощеких. Похожим на мультяшный, утиный голос засмеялся еще один. Даже босотной пацан, выглядывавший через щель снизу, задорно хохотал.
Старик оказался един, кому не было смешно.
— Что тебе надо? — Его голос был почти неслышен на фоне громыхания луженых глоток остальных членов семейства.
— Десять секунд. Укажи на того, кого тебе меньше всего нужен. Зять? Может, внук?
— Постой–постой, — он протянул руку, в непомутненном глазу блеснула готовность поверить в исходящую угрозу. — Не надо делать…
— Открывай, старик, — я сделал шаг к нему, положил руку на цепь. — Открывай! Это не гребаный развод!
А мужики за его спиной хохотали. Незащищенный, открытый и, чего тут таить, немного безумноватый вид Призрака в сочетании с несомой им угрозой, вызвал у них полуприпадочный смех. Младший краснощекий так вообще чуть в гопак не пустился.
Тридцать секунд, — повторял.
— Открывай…
Старик оттолкнул своего сына, словно прокаженного, потянулся к замку. У него под рукой звякнула цепь. Но зацепилось что‑то, створка не поползла в сторону. Костлявые пальцы обхватили ее за край, но его силы было недостаточно абы сдвинуть тяжелый пласт металла — ворота на скрипучих роликах раздвинулись всего на сантиметров десять больше. Кто‑то ухватился за цепь крепкой мужицкой рукой, и проем меж створками начал уменьшаться.
— Нет, — старик умоляюще посмотрел на сына. — Нет…
Его брови вскочили, даже в мутном глазу заискрило осознание необратимости совершенного.
Призрак поднял руку на уровень глаз, совсем безрадостно улыбнулся, покачал ладонью. До скоро, дедуля…
Мужики еще смеялись, когда невесть откуда взявшаяся пуля, вошла ему в солнечное сплетение. Сухое тело отбросило назад, как деревянную куклу. Алой кровью сбрызнуло ворота, тяжелые капли оросили лица наследников.
Ну вот, сейчас начнется. А Олька боялась, что хай поднимут бабы.

Глава 11. Игра в войнушки 

28 октября 2016 г. 15.45 
3 года 4 месяца после эвакуации 
Даже не знаю, откуда это во мне взялось — быть, чертова мать, гребаным миротворцем! Ведь мог первым принять пригоршню дроби в лицо просто потому, что стоял ближе остальных к прорехе между створок ворот. Спасло, видать, то, что оружие я не выпятил вперед себя, как «доги», «каталовец» и Ольга. Протянув вместо «абакана» раскрытые ладони к обезумевшим родичам старика, я был похож, наверное, на Моисея, что повелел морю расступиться. Только обладающий не мощью Божьей, а харизмой безумца, орущего так, так что на лбу вздулись вены, а жилы–спицы на шее едва не прорвали кожу.
— Снайпер! Киньте пушки! Грохнет если не вас, то кого‑то из баб!
Сзади, заглушая мои пока что тщетные попытки уклада мира, матом крыл Трофимов. Не особо от него отставали и остальные. На фоне громогласных мужских выкриков четко слышен был и голос Дианы Арбениной, который так точно копировали стальные голосовые Ольгины связки. Молчал только Призрак. Ну да чему тут удивляться?
Никто не хотел кровопролитья. Ни на той стороне, ни на этой. Никому не нужны были трупы. У нас была уязвимее позиция, у них — случайные жертвы, бабы и дети, устроившие адскую вопильню по ту сторону ворот. Спусти ни нервах курок хоть кто‑то один, полягут все.
Впервые за столько времени я ощутил потребность в мирном решении проблемы. И не потому, что стоял как дерзнувшая пешка — под боем сразу нескольких фигур, а потому, что мне до нытья в зубах не хотелось устраивать бойню именно с этими людьми. Зачем ведь? Живут же нормально, одной большой семьей, хозяйство развели. Каждый своим делом занимается, во благо общины стараются. На людей хоть немного похожи. Не то, что мы, городские — что звери, из клетки вырвавшиеся.
В любой буре рано или поздно наступает миг затишья. Вероятно, так совпало, что мы все одновременно набирали в легкие воздуха, чтобы снова орать друг другу свои требования. И этого мгновенья оказалось достаточно, чтобы услышать голос Призрака.
— Пять секунд до следующего, — сказал он, взглянув на наручные часы.
Вот кто миротворец. Всего два слова, а эффект куда моему корявому имитированию великого пророка браться. Кто хотел что сказать — так и остались стоять с открытыми ртами. Так же им хочется верить, что Призрак блефует, да только старик‑то не поднялся и не сказал, что это была шутка. Значит, не разводит черт в кожанке. Дальнее прикрытие таки имеется. И хоть как бы не хотелось им его, безоружного, завалить, а хрен там. Задумались все ж, что делать дальше.
Бабам бы еще последовать их примеру и заткнуться, но там посложнее будет. Да это ведь нам на руку: пускай голосят, так, глядишь, и вовсе боевой дух у мужей своих к нулю сведут.
— Оттуда, — обернувшись, я указал мужикам на холм, — вас видно, как на ладони. Окуляр не промахивается! Лобешники ваши у него в прицеле! Так что опустите пушки ради себя же.
— Секунда, — послышалось сзади.
— Опусти!!! — заверещала женщина в красном платке, вломившись в скопление мужиков как и принявшись хватать их за руки. — Роман! Васька, опустите! Все опустите!
Подействовало, кажись. Уж если не бросили они свои ружбайки, как этого бы нам хотелось, то, по крайней мере, перестали целиться: наклоненным гладким стволам теперь были видны наши ноги, а не головы. И на том спасибо. Уже результат. Ну, Призрак, никак чародей?
— Бога ради, да сделайте же, что они говорят! — умоляла женщина в красном платке. — Пусть заберут, что им нужно и уходят. Пожалуйста, Роман, дай им войти!
И мы вошли. Оружие они, конечно, за спины не убрали, как того хотелось, но наши парни быстренько распределились по территории так, чтобы все у них было на виду. Даже Рафат, который не был солдатом, вел себя как разлихой спецназовец. Ствол на сорок пять градусов к земле, но глаза бегают, что у бывалого лиса.
— Мы тут покукаем, а вы действуйте, — сказал Трофимов Ольге. — Только не увлекайтесь там, тут с минуты на минуту все может поменяться. Затем глянул на меня, кивнул ей в спину, мол, давай, за ней.
Я приставил два пальца к виску: есть, сэр, будет выполнено, сэр.
Громадный прямоугольный бетонный желоб, по которому под холм могли заехать в шеренгу два «Урала», заканчивался в глубине массивной металлической плитой. Серой, без какой‑либо, присущей армейцам, маркировки и условных обозначений. Я никогда не видел ее вблизи, но раньше мне казалось, что она составлена из двух половин и должна раздвигаться вверх–вниз. Как в космических кораблях из фантастических фильмов. На самом деле она была цельной. И судя по виду, не открывалась она лет эдак пятьдесят. Местами поросла мхом, местами вздулась под властью ржавчины. Но в целом казалась несокрушимой. И весила не меньше нескольких тонн.
Моя фантазия рисовала за этой плитой вход в какую‑то подземную лабораторию, где выводили бы генетических супербойцов. Но детские рисунки на ней цветным мелом как‑то не стыковались с этой версией. Дети упражнялись здесь в изобразительном искусстве: папа, мама, домик, солнце. Вся нижняя и средняя часть плиты были в рисунках.
Красиво. Не надо никакого Рембрандта. Правда.
Сам бетонный карман под холм местные использовали в хозяйственных целях. Для лошадей стойло оборудовали, упряжка валяется, сено в яслях, кизяки копытами растоптанные. Мужикам придется изрядно повозиться, чтобы полностью освободить некогда строго охраняемый боевым расчетом, а ныне вконец околхозневший желоб.
Впрочем, работают они с энтузиазмом. Видать, мысль, что снайпер может разглядывать именно их затылок через ПСО-1, выполняла роль эдакой нагайки. Не хотелось примерять удачу тех пленных евреев из «Списка Шиндлера», которых начальник лагеря отстреливал просто так, дымя сигарой на мансарде своего поместья. Окуляр, конечно, вряд ли стал бы уподобляться нелюду Амону Гету, но кто знает, что на уме у Призрака?
Ольга указала краснощекому на беспорядочный склад у правой стены желоба.
— Нам нужно сюда.
Старший краснощекий, хоть и бухтел при этом как кипящий самовар, все же разобрал нагромождение. Захаращеный всякой бытовой дребеденью, за ящиками с‑под минералки, запчастями к телегам и брезентовыми ряднинами оказался провал. Когда‑то тут была железная дверь на кодовом замке, к которой, насколько я помню, обычные солдафоны даже не приближались.
Вместе с Ольгой мы вошли внутрь.
Запечатленные на стендах формальности в виде каких‑то правил и обязанностей, оказались обгоревшими и лишившимися остекления. Видать, со взрывчаткой «спецы» перестарались, поскольку железные столы и стулья, что тут находились, больше напоминали обгоревших калек. А кроме них тут от первозданного порядка больше не сохранилось ничего. Местные использовали этот предбанник для хранения всякой ненужнятины, что совсем не нужна в хозяйстве, но жаль выбросить. Типа ржавых корыт, громадины–колеса от Т-150, котла АГВ…
— Давайте там побыстрее, — тихо сказал Бакун, заглянув к нам. — А то мало ли, что у них на уме. Абы бабенке какой моча в голову не ударила и она «максимку» в окошко не выкатила.
— Постараемся, — ответила Ольга. — Главное, смотрите, чтоб они подальше держались от плиты. Держите их на расстоянии, окей?
Он хотел что‑то спросить, но вместо этого коротко кивнул и на меня с вопросом зыркнул, мол, ты‑то хоть знаешь, почто идешь? Я ответил ему тем же, что и раньше: взглядом человека, который опустил руку в черный ящик и всей душой надеящегося, что внутри окажется не тыква.
Переступая через холмики бетонного крошева и бытового мусора, мы проникли в следующее помещение. Здесь было темно, сыро, холодно и четко ощущалось мышиное присутствие. Витал запах древесной гнили. Под ногами трещали осколки стекла, скрежетала бетонная крупа.
— А ты молодец, — неожиданно сказала Ольга. — Не стреманулся этих, когда снайпер дедка снял. Я уж была уверена, что пальба начнется.
— Да чего ж не стреманулся? — сказал я в темноту. — Кто не стремается, отдыхает костылями на восток. При лучшем раскладе.
— Тогда откуда такое хладнокровие?
— А черт его знает. От тебя, наверное, заразился.
Ольга хмыкнула, включила фонарь, жидкий желтый свет скупо озарил внутреннее пространство.
Все понятно, командный центр. Несколько древних пультов, по форме напоминающих фортепьяно, стояли с одной стороны в ряд, с другой — спина к спине. От упомянутых клавишных инструментов отличались наличием выпуклых телевизионных экранов образца так года восьмидесятого, рядами цветных квадратных кнопок, серебристых тумблеров, висящими на крючках наушниками со спиральными проводами и микрофонами на массивных подставках. Дощатый пол центра был усыпан жесткими обложками от регистрационных журналов, пустыми папками из плотной бумаги, негодной для растопки печи, длинными шифрограммами из тонкой, как промокашка, шелестящей целлюлозы. Еще папки, наверняка с картонными карточками, припадали пылью в шкафу. Любопытно, что на корешках, начиная с нижнего ряда, обозначались года, и причем самым первой стояла папка с индексом «1949». Вот оно, значится, с каких пор мы тут начимся.
— И чего тут было? — спрашиваю у Ольги.
— Вывески у входа не заметила. — Не без подковырки ответила она, пройдя в следующее помещение, вход куда был, разумеется, также взорван. — . Секретная локация все‑таки.
Я потащился за ней. Несгораемые шкафы по обе стороны, створки огромные, явно не на хранение одежды рассчитаны. На одной замок раскурочен, но внутри я наткнулся лишь на следы мышиного обитания. Вероятно, остальные также были пустыми, иначе деревенщина наверняка не оставила бы их в забытье. Впрочем, и это занимало меня не особо. Больше хотелось узнать, что же там?..
А там, за поворотом, оказалась массивная дверь. И одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, что именно она остановила первопроходцев с тротилом. Надо отметить, старик был прав — черный пропеллер в желтом кружочке действительно обладал каким‑то магическим останавливающим свойством. Увидев знак, я и сам было стопорнулся — словно на скелет в генеральских погонах набрел. Приблизился лишь, когда Ольга, смахнув свисающую с потолка паутину, протянула мне фонарь.
— Подержи.
Дверь была похожа на ту, что устанавливают в банках. На входе в денежное хранилище. С громадным вентилем посередине, запорной системой на восемь штырей, красной лампой над входом и большими трафаретными буквами «ВНИМАНИЕ! Открывать только при наличии двух ключей!».
Ну, разумеется. Вот оно волшебное слово: «ключей»! Иначе как бы я сюда попал, если б не ключ? Вот, написано ведь на памятке — один ключ находится у дежурного по части, второй — у ответственного лица штаба оперативного командования округа. Чей был у меня, интересно? Небось самого ответственного. А я‑то думал от склада с прокладками отмычка.
— Тебя разве не обыскивали у Каталова? — удивился я, когда она протянула мне знакомую железку с длинным изломистым черенком.
— Я умею хорошо прятать, — многозначительно бросила через плечо она, прощупав пальцами обе входных скважины. — Хорошо хоть не напихали сюда ничего. А то, считай, приехали. Значит, провернуть ключи нужно одновременно. Понял–нет? О чем ты думаешь?
— А… да, понял, — шмыгнув носом, я переключил внимание на дверь. — Вот здесь вот, да?
— Послушай, это не шутка. — Блин, а ей однозначно к лицу быть серьезной. — У нас всего две попытки. Потом эту дверь не откроешь ничем. Запомни: крутить вправо и по моему сигналу.
Мы вставили ключи до упора медленно, как если бы от неверного движения тут все могло взлететь на воздух. Мысленно помолившись, Ольга отсчитала до трех, и мы провернули. Кажется, одновременно. Ну, может, я немного раньше закончил, но начали мы точно по сигналу. Кажется, да…
Тишина. Я не знал, чего ожидать, но не произошло ровным счетом ничего.
Ольга уколола меня обвиняющим взглядом. Блин, типа, я ж тебе говорила — вращать вправо, балбесина! Да, им свойственно во всем винить ближнего, особенно, если он мужик. Ужаленный, я метнул взгляд на свой ключ. Нет, все верно. Может, заклинило чего? Сорок девятый год это тебе не вчера из масляной ванны.
В тот же миг за дверью что‑то загудело, над нами, недолго поискрив, засветилась красная лампа, а затем внутри самой двери раздался громкий щелчок. Для Ольги это было все равно, что четыре «да» для вокалиста в икс–факторе. Она чуть не подпрыгнула от радости. Сдержалась в последний момент, сжав лишь кулаки и победоносно встряхнув руками.
— Йес–с!
Она выглядела счастливой, но что‑то в этом ее эндорфинном поведении настораживало. Нет, это не касалось меня. Она не выстрелит мне в спину, когда все кончится. По крайней мере, чуйка моя на это молчит, хотя надрессирована как легавая псина на наркоту. Это касалось «догов». И если я все правильно понимаю, то обратная монета этого ее счастья для них обернется настоящей катастрофой.
— Теперь крути, — выхватив у меня ненужный более фонарь, кивнула она на вентиль.
Мало что понимая и чувствуя легкое нервное покалывание внутри, обычно заменяющее слова внутреннего голоса «Вали отсюда, Салман», я все же не собирался отступать. Уж будь что будет, хотя «черный пропеллер» не перестал действовать на меня как заклинание вуду на нескладного колдуна.
Слегка заело, но в целом резьба далась без усилий. А когда запорные стопоры поднялись, дверь сама поползла внутрь. В мерцании ламп дневного света, повисших под потолком, можно было разглядеть много чего интересного, но взгляд мой был прикован к главному объекту внутри громадного бункера. Вокруг которого, пожалуй, вся эта байда с пультами, казармами и воинскими частями создавалась. Он был накрыт брезентом и вроде как с первого взгляда не поймешь, что под ним скрыто. На самом же деле сия задачка для ребенка пяти лет. Типа, а что это у нас тут на трех колесах, с соплами сзади и двумя встопорщившими брезент пиками?
— Та ну нах…
Я вошел в полукруглый по форме ангар в некоторой растерянности. Самолет со сложенными крыльями? Как он там, палубный истребитель? Всего‑то? Это и есть то, за что Коробов с Жекой отдали жизнь? А мы чуть не полегли от фермерской картечи? Мой мародерский мозг в панике начал выискивать выгоду из этого сомнительного сюрприза, но сколько бы не старался — не находил ничего. Хавки тут действительно нет, патронов подходящих тоже. Тогда что — сфотографироваться возле пташки на память? Мол, смотри, я внутри секретной базы был?
— И что это за мандула? Только не говори, будто это ради нее мы сюда притащились?
Ольга ответила не сразу. Искрясь от распирающего ее счастья, она вскарабкалась по приставленной ко крылу лесенке, прошла в переднюю часть самолета и принялась стаскивать брезент с длинного остроносого обтекателя. Скорей всего не ответила бы вообще, если б не захотелось сказать это вслух самой же себе. Типа, ема, это же Порш Кайен.
— Это тридцать третья «сушка», — словно бы о драгостоящем бриллианте, отозвалась она. — И мы притащились именно ради нее.
Я обошел самолет, встал у передней части, пощупал торчащую из обтекателя пику.
— А на кой хрен нам понадобилась тритцать третья «сушка»? — Лампы к этому времени уже перестали мерцать, но меня даже не интересовало, откуда дровишки. Что‑то гудит вон там, в углу, но на тарахтенье дизельного генератора не похоже. Да и хрен с ним, тут есть вопросы поважнее. — Мы чего, скручивать вот эти хреновины будем?
— Зачем их скручивать? — удивилась Ольга. — Они как раз уместнее тут. Помоги, — она протянула мне угол брезента. — Тяни вот.
Что ни говори, а самолет действительно был красив. Я мало, конечно, понимал какой в нем смысл, ведь какая разница что это: «таврия», «вейрон» или Су-33, если их объединяет общее — отсутствие питательного элемента (или, может, в секретной базе есть своя нефтяная скважина и нефтеперерабатывающий комбинатик?). Но самолет все равно был красив. Сверху «запятнан» серо–синим камуфляжем, снизу лазурный, как небо в погожий день. Красивый, но… бестолковый же?
Я наблюдал за ней. Как она проворно и грациозно, как кошка, перемещается по ангару, убирает стопоры из‑под шасси, открывает какие‑то лючки в фюзеляже, что‑то там проверяет в держателях ракет.
— Ну давай, открывай уже свой ребус: что мы тут делаем?
— А на что это похоже? Можно, конечно, разобрать эту пташку на сувениры, но я намереваюсь поднять ее в небо, — со всей серьезностью заявила она. — И выполнить то, ради чего мы сюда шли.
Я засмеялся, но смех мой больше напоминал индюшачий гогот. Так смеются, обычно, когда понимают, что их развели, как последних лошар. Причем способом развода, далеким от понятия «исхищренный».
— Да ты… — я втянул голову в плечи, развел руками. — Прикалываешься, что ли? Какого хрена?! Нет, я догадывался, что ты сумасшедшая, но блин… не настолько же. Ты физику учила, Оль? Бензин, который не выжгли в прошлом году, в этом уже еле пыхтит. Поднять в небо… Да на теперешних ссаках даже фитили в лампах с трудом горят! Ема, да за что мы жизнями рисковали?!
В этот момент я впервые подумал, что у нее не все в порядке с головой. Шпионка, блин. Может, она просто башней повредилась? Или осколок где‑то в черепе засел? Дурак, ведь можно было это понять раньше. Можно было сберечь нервные клетки и не разбалтывать по пустякам и без того потрепанную психику, подставляя грудь под двустволки. Да поздно уже, в черном ящике вместо ключей от автомобиля оказался пучок редиски. Как жаль.
Она повернулась лицом ко мне, уперла руки в боки, слегка наклонила голову, чтобы хвост провис по плечу, одну ногу отставила в сторону.
— Ну и чего такой грустный стал, Глебушек?
Я вздохнул, потер ладонями лицо. Затем повернулся лицом к выходу прочь из ангара, бросил через плечо:
— Подожду снаружи. Наиграешься, выходи.
— Поэтому я ничего вам и не говорила, — сказала она. — Предполагала, что реакция может быть именно такой.
Я остановился, но оглядываться не стал.
— Никто из вас ничего не знал, даже Коробов. Об истинной цели знали только Женька и я. Ведь если бы я даже объяснила, что срок годности авиационного керосина десять лет, тебя все равно терзали бы сомнении. Правда? А сомневающийся — ты бы никогда не пошел на стволы безоружным. Ты верил мне, и это главное. Я никого не обманула. Мы сделаем то, что было задумано. Топливо здесь есть, я тебя уверяю. Это место — секретная стратегическая точка. Настолько секретная, что ее нет даже на военных картах. Украина же безъядерное государство, помнишь? Ни один из солдат, тянувших здесь службу с шестьдесят восьмого года, не знал, что охраняет. А здесь все время стоял тактический бомбардировщик. Когда‑то древний "Як", сейчас "Миг". Он тут, вон за той плитой, — она указала на такую же гигантскую створку в другом конце ангара. — Только нужно еще два ключа найти, чтоб ее открыть. Фон, о котором старик говорил, оттуда идет. Сам «бомбер» нам не нужен. Управлять им сложно, да и одна не справлюсь. Зато эта «сушка$1 — идеальный вариант. Здесь она как машина прикрытия. Проблема только в том, что стоит уже лет десять. Нет, — она поспешила оправдаться, будто бы пилотировать эту хрень предстояло мне, — регламентные работы, конечно, проводились, чистка, смазка, тестовые замеры, но в небо ласточку не поднимали давно. А я подниму. Жаль, что лишь один раз.
Я медленно повернулся, подошел к ней, заглянул в глаза.
— Если это действительно так, то кто же ты, Олечка? Ты выглядишь на четвертак, а стреляешь и сворачиваешь шеи как, блин, маститый коммандос. Вот теперь еще, оказывается, умеешь рулить истребителем, и знаешь о расположении сверхсекретных военных объектов. Кто ж ты такая, Ольга с позывным «Руно», на самом деле? А?
Мне казалось, она никогда не сможет дать ответ на этот вопрос. Ее глаза просили не спрашивать об этом. И, тем не менее, после минуты пытки требовательным взглядом, она высказалась.
— Я — всего понемногу, Глеб, — отведя взгляд, сказала она. — Немного солдат, немного выпускница летной военной школы, немного оперативник российского ГРУ. Немного обычная женщина — простая винничанка. Как оригами из разных цветов: и безобидные маргаритки тебе, и шипастые розы.
— Шпион, выходит? — Я не знал, как реагировать на эту новость, поэтому сделал вид, будто подсознательно уже об этом догадывался. Ну как если бы только нужно было официальное подтверждение теории. — И что же обозначает твой позывной?
— Когда‑то за утечку такой информации, могли полететь головы. Прежде всего, моя, — хмыкнула Ольга. — И накрыться вся сеть. Сеть проекта «Руно»… Хочешь знать о позывном? Все просто. Агентам, которые работали в других странах, присваивали только номера. Принадлежность к стране заключалась в доменном имени.
— Ру, — догадался я.
— И «No»(или ?), номер. Мой номер девять–двенадцать.
— Неплохой, выходит, с тебя агент, Руно–девять–двенадцать, раз знала о секретной точке, которой нет даже на военных картах. И значит, у вас с Жекой что‑то было?..
Угу, думайте, что хотите, а из всего услышанного мой мозг почему‑то зацепился именно за это. Секретная точка с ядерными ракетами — да ну и хули? Что с них взять? Тактический бомбардировщик? Ну, посижу, штурвал поверчу. Побурчу, пока губы не заболят. Цинус‑то мне в чем? "Конфетку" на молекулы расщеплет? Хоть сто раз, я там все равно не обитаю. А вот девка эта… ну убейте меня, приглянулась. Бывает такое у мужиков, верите? Приглянулась — и потащился за ней, хоть на край света. А тут — шлеп! И вот такая оказия. Русский нашифрованный шпион в плотной связи с десантником. Как тут обойти вопрос стороной?
— Нет, — она качнула подбородком и я снова уловил от нее запах мыла и сопутствующий ему возбуждающий аромат чистого женского тела. — Я такой же должник перед ним, как и ты. Только позарилась я в свое время не на муку. Банды, конечно, не собирала, как‑то сама промышляла. — Понял, уколола, зараза эдакая. — Ну и попалась… Хотя как «попалась»? Сама, считай, к ним пошла.
— Обвесилась тротилом и не сработал взрыватель? — иронизирую.
Ольга не улыбнулась. Грустно вздохнула, нервно погладила ладони.
— За пару недель перед тем, как я проникла на охраняемый «догами» объект, прибился ко мне мальчик. Когда «африканец» потянул, он только первый класс закончил. Сережкой звали. Отец от вируса умер, мать во время эвакуации в толпе затоптали. А парнишка чудной такой оказался, бесстрашный, везде за мной по пятам, как собачонка, — Ольга улыбнулась, вспомнив видать малого. — И тогда за мной увязался, не отгонишь. Не бить же его. Посадила в газетном ларьке, попросила не высовываться, дождаться меня. А он… понятное дело… Пошел за мной, спалился сам и меня… Вот тогда «дожье» его и подмело. Подумали, сын мой. Я бы отбила парнишку, да боялась в него попасть. Потому и пошла в плен, считай, добровольно. Готовилась, знаешь, как к мужикам попала, а оказалось… они там сами друг другу бабы, да и шалав этих на «конфетке» жопой жри. Знаешь, что со мной делали почти целый месяц? — В коварстве сузила глаза, громко выпустила воздух ноздрями. — Они каждому пленному роль придумывали. Я у них вот собачкой была. Надо было ходить на четырех лапах, ссать, поднимая лапу, нюхать задницы другим собачкам, наскакивать друг на друга. Это их долбанное развлечение. Если б не Жека, мне бы вообще не жить. Из петли, считай, вытянул. Бежать помог. В отплату я ему и рассказала об этом бункере. Перед Богом тогда поклялась, что этот гадюшник будет сметен. Тогда была уверена, что только Жеку одного и спасу. Пусть мне самой придется сдохнуть, но они жить не будут! Они ведь Сережку на моих глазах… Не поверили, что пацаненок мне чужой. Поэтому я должна. Понимаешь? Должна… Сделала бы это еще раньше, да чертовы ключи. У нас ушел год чтобы их найти. Думаешь, я бы стала рисковать сама и вас подписывать, если б сомневалась хоть в чем‑нибудь?
Мы молчали, смотря друг другу в глаза и выискивая в них невесть что. Может, пытались сказать друг другу нечто такое, что в нашем положении сложно сказать словами?
Потом она улыбнулась. Лишь глазами. Уголки ее губ приподнялись едва–едва для того, чтобы выражать даже намек на радостное настроение. Она неотрывно смотрела мне в глаза и, казалось, спрашивала: «Зачем говорить обо всем этом, если оставшееся время можно использовать по–другому?..»
— Может, ты меня все‑таки лучше поцелуешь? — предложила она.
Да, может. Конечно, я тебя поцелую, детка.
И я поцеловал ее. Так, наверное, как еще не целовал никого за свои двадцать девять лет. Даже тех, у кого в порыве обоюдной страсти трещали кости, а из трущихся частей тела вот–вот должен был повалить дым. Они казались всего лишь игрушечными машинками в песочнице по сравнению с гонкой в Ле–Мане. О, как я это сделал! Так, будто бы на меня была возложена функция продемонстрировать подрастающему поколению дебилеющих интернетных задротов, как нужно вставлять девушке по–настоящему.
Олечка… Такая стойкая, такая жесткая и несгибаемая, такая хладнокровная и прагматичная, Олечка в эти минуты звала маму настолько громко, что мне пришлось ей затыкать ладонью рот, абы ее не услышали снаружи. Она кусала меня, и мне приходилось ослаблять руку, чтоб дать ей вдохнуть.
Она была горяча, как кипящий котел. Снял крышку — не обожгись! Воздух через ноздри у нее пробивался со сладким стоном. Ее руки были на мне, у меня под одеждой, шарили во всех запретных местах. А когда нашли обнаженный нерв в паху, у меня самого сердце застучало в темпе стреляющего пулемета.
Сначала я «целовал» ее, сперев на подкрыльное колесо Су-27. Затем мы в спешке перебрались наверх, и я целовал ее на самом крыле — нам позарез нужна была горизонтальная плоскость. Наверное, ей было холодно лежать почти полностью нагой на холодном металле, но я делал все, чтобы ее согреть. Главное во время бешеного ритма было не промахнуться и не продырявить крыло, ибо вся работа тогда на смарку.
Затем мы переместились на сам фюзеляж, а затем даже рискнули «целоваться» на месте пилота. Изящному, сочному, красивому телу Ольги под стать была любая занятая поза и конфигурация — в любой она выглядела манящей, желанной, о которой продолжалось мечтать, даже имея ее. Выбраться наружу пришлось из‑за существующего риска повредить какой‑нибудь прибор из тысячи здесь присутствующих.
Всего этот наш безумный, дикий и неудержимый совокупительный экшн продлился минут десять. Не было времени на изобретательность и мудрствования по части выбора поз. Зато мы обметили весь самолет, как если бы он после этого ритуала должен был лучше лететь.
Это был всего лишь миг, который как начался, так и закончился. Бурно. После брандспойтной эякуляции у меня было ощущение, будто я похудел на пару килограмм. Выброс словно забрал из меня все силы. Тело обмякло, голова стала тяжелой, как из мрамора.
— Салман. — Призрак стоял в пороге. То, что он увидел, его, конечно же, не ошеломило. Я имею ввиду и Олькины сиськи и истребитель под ней.
— Призрак… — шиплю сквозь зубы. — Твою м… Ты хоть иногда стучаться умеешь?
— Проблемы у нас. Окуляр не поможет. Оль, как пташка?
— Пока только снаружи проверили, — ответила она, быстро зачехлив свое тело. Спрыгнула с крыла, подняла лежащий на полу толстый топливный шланг. Типа только–только вот занималась заправкой самолета. — Но, думаю, летать как помнит.
— Сколько времени нужно для запуска?
— Минут двадцать, — ответила она и пристыковала пистолет к заливной горловине.
— Не успеем, — сказал он.
Я слез с крыла по лесенке, подошел к Призраку.
— Не успеем что? Какие проблемы?
— Стрелок заметил движение в зеленке, со стороны города. Десятка два, в черном. По ходу, предупрежденные — движутся быстро, но не палятся. Скорее всего, кто‑то из здешних выскользнул, пока вы переговоры вели. Здешние уже напряглись, перемигиваются, готовятся к замесу.
Я оглянулся на Ольку.
— Справлюсь, — ответила она на незаданный мною вопрос. — Захлопнешь за собой дверь, ключи брось сюда. Когда будете готовы, дадите знать.
Закрыть металлическую дверь было тяжелее. Еще и потому, что за толстым слоем металла и бетона я оставил девушку, которая для меня значила теперь больше, чем просто умеющая управлять самолетом. В сердце словно кто‑то иглу воткнул.
Но прошло быстро — эмоциям в таких делах нужно вовремя указывать место, иначе жди беды. Знаю, порходил.
— Банда Кули? — спрашиваю, двинувшись за Призраком к выходу из ангара.
— Возможно. Но их слишком много. Наверное, еще кого‑то в подсобники взял.
— А ты переболел свой нейтралитет, гляжу? Забыл сказать, что рад тебя видеть, — говорю, хоть и на лице моем нет и намека на радость.
Перемена во дворе стратегической авиабазы была заметна даже невооруженным глазом. Баб, детей и стариков, в том числе подстреленного старшину, как ветром сдуло. О нем напоминала лишь небольшая лужица крови у ворот. Даже любопытные и переживающие за мужей бабы из окон не выглядывали, что уж совсем дурной знак. Зашхерились прочно. Остались на хозяйстве лишь мужики, человек восемь, с охотничьими ружьями: русскими двустволками и забугорными пятизарядками «со скользящим затвором$1 — оружие, что надо для коротких дистанций. На рожах их появилась какая‑то недопроявленная, хищная радость. Вроде как сговорились нас ошарашить чем и с трудом сдерживались, дожидаясь условной команды. И от пули снайперской умело так скрылись, кто под стеной стал, кто у недостроенного кирпичного сарайчика, кто у курятника из бревен.
Солнце сползло на край земли, хоть и отсуствовал я под открытым небом всего‑то минут пятнадцать.
— Ну что, нашли, чего искали? — встретил меня щекастый с пронизанными от напряжения красными нитями глазами.
Трофимов, отвел меня в сторону, стал, заслонив краснощекого своей широкой спиной.
— Что там?
— «Сушка». Рабочая, по ходу. И Олька вроде как водить умеет.
— Понял. — Он прокрутил в голове все, что, видимо, знал, и что относилось к этой затее с походом в Гавришовку и Жекиным планом мщения. — Понял, — повторил еще раз. Старлей не казался мне удивленным. Вроде как открылось, что Олька классно умеет готовить борщ. Коротко удовлетворительно кивнул, мол, хорошо, оценил. — Примерно так я и думал. Отличная работа.
— Это‑то да. Что с гостями делать будем? — спрашиваю. — Окуляру придется перемещаться, о нем «доги» предупреждены. Да и на всех не хватит.
— Спросишь еще, — вот, что действительно удивило Трофимова — мой вопрос. — Можно подумать, у нас есть варианты.
— А с этими что делать? — я бросил нечаянный взгляд на краснощекого.
— Перестань, Салман. Хочешь еще поиграть в "сложите стволы"? Думаю, в этот раз не проконает. Они что, даром Куле стуканули?
В сущности вопросы, конечно, дурацкие. Если наша цель на сегодня — «дожье» логово, и пташку в небо поднять нужно до восемнадцати ноль–ноль, то другого варианта тут нет. Ни о каких переговорах и мирном решении вопроса с ребятами Кули даже речь не возникнет. Типа, вот вам, друзья «доги», три рожка и бинокль, вы тут в стороночке постойте, пока мы взлетим. Не–е-е, вообще не вашу «конфетку» на воздух поднимать, просто полетать девушке хочется. Сейчас пару колец сделает, порезвится, и обратно — в ангарчик.
Почему‑то вспомнился военнослужащий запаса — офицер штаба ВВС Пернат. Теперь уж точно никаких сомнений — он знал, от чего был золотой ключик. Обещал, что «доги» за него готовы будут патроны ящиками менять. Быть может, не такая уж и фантастика, если им объяснить от чего он и сказать, что второй ключ — в руках человека, готового совершить подвиг Гастелло?
И вот теперь картина маслом: к нам втихаря приближается «дожья» гвардия, численностью человек двадцать. Знают, что пришли мы за чем‑то архиважным. А может ли быть что‑нибудь архиважное для тягача, что не заинтересовало бы «дога»? Нет, конечно. А тут всего‑то–навсего какой‑то там обвешанный бомбами–ракетами истребитель. И человек, окончивший летную школу. Сложно сложить два плюс два?
Трофимов оглянулся на Бакуна и в одном коротком взгляде передал все. И объяснение, и приказ, и просьбу не умирать. Они были слишком близко к цели, чтобы от нее отказываться. Времени оставалось разве чтобы бежать, но эти люди охотнее примут смерть, чем решатся уйти. Даже, думается, Чирик.
Кучный, бородатый мужик с широкой спиной, рыхлым лицом и громоздкими, неуклюжими пальцами, перехватил этот взгляд. Он понял, что мы знаем о приближающейся группе поддержки и их, хозяев секретной локации, уже проиграли. Он понял, что если завяжется бой с группой Кули — а он завяжется по любому — мы не сможем оставить у себя в тылу хоть кого‑нибудь из тех, в ком сомневаемся. Жаль, что мы сомневаемся в тех людях, в которых я бы совсем не хотел стрелять. Но в этом случае они — неминуемый расход.
Тик–так, пошла стрелка на моем внутреннем секундомере.
Существует некое правило: умные умирают первыми. Мужик только открыл рот, чтобы предупредить своих, как Бакун вскинул автомат и сдавил курок. Коротко протарахтел АК, пули прошили выпирающее над туго затянутым поясом брюхо. Мужик отлетел назад, раскинув руки и выронив обрез.
Бухта, среагировавший в тот же миг, шмальнул в другого, в красном, растянутом до колен свитере. Но мужик сумел предвидеть эту атаку и отскочил за ржавый трактор. Пули прошили ему лишь руку повыше плеча.
Закричали откуда‑то женщины, их голоса доносились из‑под земли. Заржали в стойле, забились по углам лошади. В лае зашлись собаки. Зашибись музычка.
Трофим кувыркнулся в сторону, когда краснощекий шарахнул в него из верхнего ствола своего «байкала».
— С–сучары–ы-ы!!! — завопил кто‑то.
Я бросился на воз, дно в котором было устелено сеном. По мне выстрелили, казалось, сразу трое. Деревяный борт с одной стороны разлетелся в щепки. Краем глаза я успел увидеть, как Трофим поймал «байкал» краснощекого за ствол, предплечьем двинул тому по зубам. Выкрикнул что‑то и Чирик, открыв по кому‑то огонь из своего короткоствола. «Форт» у него, небось, такой же, как я отобрал у Шпыры. Попал меж лопаток тощему, длинновязому, развернувшемуся было в сторону открытых ворот.
Вой женщин усилился. Собаки рвались с цепей как бешеные. На земле лежали, раскинув широко руки, уже два трупа. Рафат подстрелил потенциального третьего. Тем не менее, тот, получивши пулю в плечо и шею, нырнул в курятник, вынудив пугливых птиц в ужасе покидать свой дом. Псевдоазиат без раздумий бросился вслед за ним. Что‑то там загремело, как полка с посудой обвалилась, затарахтели пустые ведра и отборный мат.
Свалившись с той стороны телеги, я даже не ощутил, как обожгло бок — привык. Валерьич еще зашьет, когда узнает, ради чего я его предписания нарушил. Приземлившись в сухие конские лепешки, я включился в работу. К небольшому моему изумлению, мужики не вели себя как мишени в тире. Знать, точно готовились к такому раскладу: трое, отстреливаясь на ходу, метнулись к дверям в казарму, другой за вырытый посредь базы колодец прыгнул, еще двое к дровнице у бетонной стены шмыгнули, оттуда разрядили в сторону Бакуна сразу два ствола. А вот седьмой — мой клиент — за «уазик» ржавый, пригорюнившийся у крыльца казармы, забежал. Мне, лажащему на земле, ничего не стоило стрельнуть ему по ногам. Из трех пуль в цель попала одна, но и того хватило. Взвыв, ополченец упал целиком, и тогда я отправил в него сразу десяток. Это был первый раз за последние три года, когда я не испытал облегчения, пришив противника.
— Вали лысого, за телегой! — прокричали от казармы.
Один длинный ствол высунулся из проема дверей казармы. Я шмальнул туда еще до того, как кудрявый, чернобурый, усатый мужик по мне прицелился. Вскакиваю на ноги, добавляю еще. Пули дырявят дверь, со стены отваливаются куски штукатурки. Но отчаянный, он и не думает сдаваться. Дождавшись короткого таймаута, тут же палит в меня. Наугад, особо не прицеливаясь. Дробь откусила от телеги пристойный кусок щепок в том месте, где я прятался.
Я бросил взгляд ко входу в бункер. Переместиться бы туда. Но лучше подождать, чтоб не прихватить с собой пригоршню дроби в задницу. Трофимов, затащив краснощекого вглубь коридора, ввязался с ним в драку. Не хотел отпускать ствол «байкала», а потому и не мог применить свой «калаш». Краснощекий из‑за своих габаритов и деревенской родословной, сказывающейся на нечувствительности к ударам по лицу, оказался нелегкой добычей даже для умелого спецназовца.
Я переметнулся в противоположную сторону, к накрытому куском брезентины потемневшему стогу сена. Хоть и понимал, что особо сухая трава дробь не задерживает, предпочел остаться там. Выглянул на секунду. Как раз встретился с кудрявым стволами. Выстрелили единым залпом, и оба почти не целясь. Рой дробинок прочесал стог, с неприятным слуху свистом пролетел над самой головой. С цокотом разбился о поросшую мхом плиту ангара.
— Аа–а-ать… сука… — из казармы. — Гниль, сука…
Выглядываю, став на колено. Попал, кажись. Ствол все еще торчит, но рука вымазана кровью, тяжелый сгусток потянулся с цевья.
— Киньте пушки — будете ж–жить! — крикнул Бакун, пустив короткую очередь по крышке колодца и не дав прячущемуся там молодомуселянину поднять головы.
— А х*й тебе! — ответили из‑за угла сарая.
Тик–так…
Два ствола оттуда бабахнули. Бакун, который особо и не прятался, двигаясь как разудалый морской пехотинец — на полусогнутых и приложившись щекой к прикладу «калаша», — дал очередью в ответ.
Следующий заряд из ружья вместо сержанта достал сразу двух собак, что рвались с привязи. Одну подбросило вверх, словно током ударило, другая свалилась замертво. Захлебный лай сменился жалким скулежом.
Бакун, решив не играться в морского пехотинца, воспользовался укрытием: переместился за горку кирпичей, предназначенных для достройки этого самого сарая, присел там.
В это же время усатый парень с прыщавым лицом, прятавшийся за колодцем, выстрелил в перебегающего двор Чирика. Промахнулся, ясно же. Но решил переубедиться: высунулся над крышкой колодца больше необходимого, чтоб посмотреть — а вдруг, хоть ранил?
Критическая ошибка! — мог бы выдать его процессор, если б он у него был.
Тут же бахнул одиночный из‑за кирпичей. Бакун отправил. В одночасье с виска парня тяжелым бордовым фонтаном брызнула кровь.
— Юрка! — со стороны дровни.
Я добавил по тому, что засел в казарме. В этот раз до упора. Пока в рожке не стало пусто. Сменил. Спасибо старлею, обеспечил запасом. Готов охотник. Вывалился на порог целиком, ружье бросил, повис с крыльца головой вниз. Правда, их туда вбежало трое, где‑то два птенца еще засели.
Из‑за дров выбежал мужик. Одного взгляда хватило — отец застреленного Бакуном пацана. В очах столько непростительной боли, столько желания не верить в произошедшее. Лицо скосило от слепой ненависти. Стрелял из помповика как от нечистой силы отбивался — пять выстрелов и все куда ни попадя. Не целился, он этими выстрелами просто выпросил у нас возможность добраться к телу сына. Я держал его на прицеле, но стрелять не спешил. Не спешил и Бакун, хоть туловище отца парня ему было видно так же четко, как квадрат на картине Малевича.
В коридоре бункера грянул ружейный выстрел.
Трофим?!!
— Трофим?! — кричу.
— Нормально, — донеслось оттуда, правда тяжело, с задышкой, неуверенно. — Все нормально.
Чирик с Бухтой тем временем сыграли в штурмовиков — «каталовец» высадил окно в казарме и не подыскав ничего более подходящего, подставил спину в качестве ступени.
— Рафат, прикрой! — оглянулся Бухта на выбравшегося, наконец, из курятника, однополчанина. Он был весь в крови, на голове куриные перья, но кровь, скорее всего, была не его.
— Крою, — ответил он. — Давай.
У меня на глазах снимался настоящий амерский боевик: «натуральный блондин» выпрыгнул на импровизированную ступень, сунул дуло автомата в выбитую оконницу. Загромыхал автомат у него в руках. Голова его в спарке со стволом мечется туда–сюда, будто он высматривает шмыгающих на полу мышей.
— Да сдохни ты уже!
Ответили оттуда дробью — наклонился «дог» вовремя, лишь стекло вылетело, осыпалось мелкими осколками.
Из‑за угла сарая выбежал младший краснощекий. Растерялся, увидев лежащего у колодца мертвого сверстника и склонившегося над ним, положив его голову себе на колени, отца. Я понял, что он собирался узнать о судьбе своего собственного, стоявшего до начала перепалки у входа в бункер. Но оказавшись посредине двора, не прикрытый абсолютно ничем, лишь с тяжеловесным ТОЗом-87 в руках, он все понял по лицу Трофимова. Перспективы для продолжении пути у него не было, а отбегать назад — поздно.
— Кинь ствол, — посоветовал ему старлей, держа на прицеле.
Молодой краснощекий в нерешительности и бессловесной непокорности открыл рот, но сказать ничего так и не смог. Он не направлял ствол на Трофимова, но и выполнять приказ, похоже, не собирался. Впрочем, времени на раздумье у него совсем не было. Стоявший на живой «ступеньке» Бухта снова открыл огонь по тем, что баррикадировались в казарме. И внезапный, отчаянный крик оттуда вынудил младшего краснощекого дернуться…
Тик–так…
Очередь раздалась у него за спиной. Стоявший на прикрытии Рафат не церемонился: человек с оружием, пусть и пацан, все равно излучал опасность. Каждое сокращение его мускул могло стоить чьей‑то жизни. Пули прошли навылет, окрасили вязаную жилетку красными пятнами. Парень как‑то по смешному открыл рот, сморщил лицо, рефлекторно выстрелил. Дробь раздробила асфальт, и этим он словно смягчил себе место для падения. Сложился на колени, упал ничком.
Я это почувствовал: Трофим тоже не желал парню смерти. Он, как и тот парень за колодцем, просто сели не в тот автобус. Они могли бы залечь и не высовываться, и, возможно, заслужили бы самый ценный подарок — жизнь. Но они решили принимать участие и сказали "решка".
А им выпал "орел".
Тем временем горюющий отец бережно отложил бездыханное тело сына, зарядил, доставая из‑за пазухи патроны, свой помповик. Я взял его на прицел, пока он тихо проговаривал под нос что‑то похожее на молитву. Или проклятие. Наконец, он поднялся во весь рост, готовый отправить на тот свет как можно больше супостатов, повернулся в сторону Бакуна… Но не успел сделать совершенно ничего: его приговорили одновременно четверо. Трофимов, Бакун, Рафат и я. Его изрешеченное тело подняло на воздух отбросило назад, на каменную кладку колодца. Судьба уготовала ему место рядом с сыном, будь мы прокляты.
Бакун, выпрыгнув как черт из коробочки из‑за кучи кирпича, забежал за сарай.
— Сдаюсь! — завопил оттуда мужик. — Я без оружия. Сдаюсь!
— Чисто, — доложил оттуда Бакун. — У меня один бесствольный. Руки поднял! Шагай.
— Чисто, — дополнил рапорт Бухта, спрыгнув со спины Чирика. — Два двухсотых. Шмырота, ля. Сдались бы, суки — жили.
— Все целы, раненых нет? — Трофимов бегло оглянул нас на предмет нежелательных дырок в одежде.
— Все в порядке, старлей, — отвечаю. Мой ответ дополнили остальные.
— Тогда Рафат, Салман — таможня, — скомандовал нам Трофим. — Бухта, собери стволы, проверь каждого. — Сам же схватил подведенного Бакуном "языка" за грудки, встряхнул им. — Где остальные? Ваши бабы?
— В–в-в подвале… Внутри казармы, — ответил тот.
Небритый, тощий, щеки запавшие. Мало что общего с тучноватыми крестьянами, что уже отдали Богу душу. Наемный пахарь какой, что ли?
— Оружие еще есть? Патроны?
— Там же, в казарме, — нервно, в будто бы эпилептическом припадке закивал тот. — Но только патроны, ружей больше нет.
— Точно?
— Зуб даю.
— Соврал — не жить тебе.
Подойдя к будке КПП, я не без нервной дрожи в руках приблизился к разъему между створками. Серое, изрядно потрескавшееся от времени, но зато ровное, как стрела, дорожное полотно уводило прочь от деревни. Вдоль него было чисто и я аккуратно, как вор, выглянул наружу. Для этого пришлось наступить на пятна стариковской крови, но этого я не заметил. Выглянул, что та белка — раз, второй, направо, налево. Кули не видать, но чувствую — близко. Где‑то совсем рядом. По–правильному ежели, то нужно бы обойти базу со всех сторон
— Салман, что там? — негромко окликнул Трофимов.
— Никого.
Мы поспешили столкнуть стонущие ржавыми колесами створки лбами, полностью закрыв проем. Молодой "дог" в спешке перемотал цепью петли на створках. Бухта сзади тарахтел собранными ружьями, докладывая, какой ствол поднял и какой с него толк: «пустой», «бесполезный», «сойдет», «вау! джекпот!».
— Таможня на замке, — бросил через плечо Рафат.
— За холмом следите, — Трофимов обернулся и рукой прочертил абрис над ангаром. Если оттуда Куля с парнями прорываться станет, мы тут будем открыты как на ладони. — Чирик, возьми "помпу", что ты играешься с этой зажигалкой?
Руслан с неохотой снял с плеча Бухты пятизарядное ружье, рукавом стер с рукоятки кровь. Сразу видно, не привык к таком калибру.
— Че сразу «зажигалка»? — с обидой за верный ствол, он упрятал «форт» за пояс. — Нормальная пушка.
— Не понял, а Призрак где? — кажись только сейчас поняв, что давненько не вижу неформала в кожанке, спрашиваю я.
Рафат, приложив приклад к щеке и направив автомат на холм, равнодушно пожал плечом. Безоружный человек, который к тому же не был из состава его группы, его не интересовал. Даже если у него имелся, как питбуль на коротком поводке, свой снайпер.
— К бабам кинь, — распорядился Трофим, и Бакун, толкнув пленного в спину дулом, повел его в казарму. — Только осторожно там, Антоха, чтоб бабенка какая качалкой не угрела.
— Да хай попробует только, — Бакун протер лицо, улыбнулся. — Своя качалка имеется.
Стало заметно холоднее, с пустой дороги потянул неприятный, насыщенный пылью и мелким сором, ветер. Сколько ж мы там промешкали с разборками‑то? Минут десять или пятнадцать. А солнышко уже явно скатилось ниже к своей оранжево–сизой, огненной колыбельке. Еще немного и начнет темнеть. Еще немного, и баста тут всему, к чему мы стремились.
Впрочем, чувство такое, будто бы баста эта уже случилась. И счастье только в том, что мы этого еще не поняли.